Ладно, ты все равно не отступишь. Значит, пойдем каждый своим путем. Ты будешь творить свой мини — Олгон в Квайре, а я попробую где — то построить то, что хотел бы построить ты. И, может быть, в результате у нас с тобой что — нибудь выйдет…
Была ночь и был дождь, а потом засерел день, неразличимый в сырой темноте землянки, и дождь все шел, шелестел, топотал десятками маленьких ног.
Я ждал.
Где — то сверху время все ускоряло ход, текло, торопилось, рушилось валом событий, надвигалось неотвратимою сменой эпох, а здесь была тишина. Холод и плеск дождя. И надо ждать.
Каждая минута была на счету и каждая безвозвратна; каждая уносила с собою возможность кого — то спасти; я знал, как мне потом будет недоставать этих минут — но надо было ждать. И я ждал.
Ждал с утра и ждал после полудня, ждал весь вечер и дождался только ночью.
Пришел Асаг. Осунувшийся, небритый, с горячечным блеском в глазах, с красными пятнами на обтянувшихся скулах. Он стоял и молча глядел на меня, и мне было тягостно под его непонятным взглядом. Страх и ярость были в его глазах, стыд и нетерпение — непонятный клубок перепутанных, жгучих чувств.
— Ну что, — спросил я с трудом, — решили?
Он трудно кивнул, вздохнул поглубже — и вдруг тяжело упал на колени.
— Асаг!
Он только досадливо мотнул головой, и начал негромко и покорно — но как это не вязалось с его пылающим взглядом!
— По слову Братства пришел я к тебе. Большими и малыми, Старшими и Советом, избран ты, Тилар, первым из Братьев, и господь не оспорил избранье твое. Отныне волею Господа и волею Братства наречен ты Великим Братом, главой над малыми и Старшими, и слово Совета идет теперь вслед твоему слову. Я, Старший из Старших братьев, властью и правом своим пришел принести тебе клятву. Клянусь небом и землей, хлебом и водой, царствием небесным и страданиями людскими, что отныне и вовеки слово твое — закон, и нет нашей воли перед твоей волей. Жизнь и смерть наша в твоей руке; всякий, кто не выполнит твоей воли, будет убит, всякий, кто станет перечить тебе, будет убит, всякий, кто скажет про тебя худое, будет убит.
Он замолчал, чего — то ожидая, и я сказал с досадой:
— Встань! Тоже выдумал: в ногах валяться!
— Погоди! Ты что, не разумеешь? Ты — теперь хозяин Братства! Прикажешь мне завтра мать убить и детей в огонь покидать — без слова сделаю.
— С ума сошел? Да вставай ты, хватит глупостей!
Он медленно, очень медленно встал с колен, а глаза его все так же сверлили мое лицо, и сухой горячечный блеск все так же пылал в них.
— Господи, ну и напугал ты меня! А я уж думал: конец. Началось.
Он все глядел и глядел на меня, жадно, настороженно, нетерпеливо.
— Ты что, впрямь не рад? Иль прикидываешься?
— Рад, наверное, — сказал я честно. — Может, теперь все — таки успеем.
— Наверное! — он горько, как — то мучительно засмеялся. — А я — то всю ночь не спал… день корчился. Все думал, как кланяться пойду. Все, все перебрал… с первого денечка. Да если б ты… ну вот хоть настолечко обрадовался…
— Чему?
Он опять засмеялся — почти облегченно:
— А и правда, господи: чему? Да ты блажной, что ли? Хоть разумеешь какая в тебе власть… сама пришла? За сотню — то лет Братство второй раз Великого выбирает — и на тебе… чужака, пришлого! Да кабы не проворство Сиблово, да не твой язык… не я — ты бы мне в ножки кланялся!
— Ну и что? — спросил я сердито. — Поклонился бы! Может, и лучше…
— Нет! Я тебе за это, может, еще вдвое поклонюсь! Душу ты мне спас, понимаешь? Да я б за такую власть… да я б ни ближнего, ни дальнего… себя бы загубил… может, и Братство… Вот сейчас глянул, как ты без радости… простил! Правы — то они, братцы: тебя можно! Это мне власть для себя нужна… тебе… ну, что молчишь?
— Разговор дурацкий. «Власть, кланяться». Живыми бы остаться, а властью сочтемся. Ты хоть расскажи, а то я не хуже тебя ночь промучался. Все думал, как там… когда прогнали.
Он медленно провел рукой по лицу, словно стер с него недавнюю ярость.
— Обиделся? Нельзя было Салару зацепку давать. Обряд дело такое… его власть. Поломалось — то наше Братство, Великий!
— Забыл, как меня зовут?
— Да нет, сроду не забуду. Но уж коль твоя воля…
— Так что было, Асаг?
— Ну, огонь разожгли, обряды справили… я и говорю: коль беда у ворот, а Старшие не в ладу, пора Великого выбирать. Пусть одна голова думает. Ну, Совет не перечит. Хорошо ты нас перед нами выставил… весь срам наружу. Ну, а коль они согласны, тут я сам себя перехитрил. Говорю: коль один из Старших в Великие уйдет, надо еще одного выбирать. Нельзя, чтоб Старших четверо было… разобьются пополам, и толку не дождешься. Народ опять не спорит: надо — так надо. Говорю: «Братья, а как вам Тилар глянется? Мужик крепкий и ума не занимать». Ну, тут, само — собой, крик. Салар одно голосит, Сибл со своими другое. А Зелор — вот ведь вошь кусачая! — молчал — молчал, да и молвил: Тилар, мол, Гилору — мученику зять. На дочке его женат. Ну и все. Салара как запечатало. Выбрали тебя.
— А потом?
