— Ничего, — отвечаю я. — Это шло из Кевата.
Эта странная, увлекательная и пугающая игра — мысль, слитая воедино, в один непрерывный поток, и не надо ничего объяснять, мы просто думаем вместе — иногда про себя, иногда вслух.
— Ждут, — отвечает он. — Покуда не отобьемся — никто и ничего. Садан? Ти — ихо! Вот как был вольный набор, все шебутные ушли. Пять сотен мужиков, считай, с каждого третьего двора.
Да, ход был отличный. Не рекрутский, а вольный набор. Продаешь себя в армии на три года, а деньги сразу семье.
«Сколько из них вернутся? — думаю я. — Никто, наверное. Будь я Баруфом, я бы тоже бросил их в самый огонь». И мне уже не стыдно так думать.
— А Совет Благородных?
— Пауки, — отвечает Зелор, и следует повесть о том, как сторонники Эслана воюют с приверженцами Тобара, а кеватская партия потихоньку вредит обоим, а аких поддерживает то одних, то других. Я все это знаю, и Зелор тоже знает, что я это знаю, просто хочет мне показать, что он знает не хуже, чем я.
— Акхон?
А тут уже есть сюрпризы. Похождения и интриги акхона для меня далеко не тайна, новое — группировка церковников среднего ранга во главе с мятежным поделтом Нилуром. Внешний нейтралитет — и тайные встречи с акихом и Таласаром.
Отлично, Баруф! Значит, если мы победим, Квайр получит свою независимую Церковь?
Упорядочение законов. Новая система налогов. Торговые договоры. Реорганизация армии. Баруф очень неплохо поработал зимой. И все это только сверху, надводная часть айсберга, а то, что скрыто от глаз, загадочно для Зелора и почти непонятно мне.
— Ровно колдовство, — говорит Зелор. — Вижу же: ищут людей. Обхаживают, обсматривают, на семи ситах перетрясут — и пропали. И люди — то на один сорт: богатства — одна грамота, а руки к себе гребут. И — пропали. И — по городкам, и — по караванам… нигде!
— В армии?
— Нигде, — уверенно отвечает он.
— А в селах?
— Грамотные?
— Поищи, — говорю я. Очень мягко говорю, потому что не люблю его обижать. Разве он виноват, что мы с Баруфом родились позже почти на четыреста лет, и опыт Олгона отпечатан в нашем мозгу? Ну что же, ход закономерный. Интересно, приживутся ли эти ростки в квайрских лесах?
Мы говорим. Единый поток мысли то про себя, то вслух, и части сходятся в целое; и я уже снова чувствую Квайр, как будто не покидал его.
И мне невесело.
Нет голода в селах и в городах достаток, торговля цветет, мы ладим с соседями, армия наша сильна — а радости нет.
Томительный гнет несвободы, витающий в городах. Нерадостное ожидание в угрюмом напряжении сил. Что будет со страной? Что будет с нами, если мы победим?
— А у вас — то как? — спрашивает Зелор, и в глазах его тихая, ласковая печаль. Он нескоро увидит Кас — а, возможно, и никогда. Он не может сесть на коня и не сможет идти пешком, он болен и слаб, он хозяин Квайра — и не отдаст его никому.
И я рассказываю о том, что он уже знает сам, но он хочет, чтоб это ему рассказал я — именно я и только ему.
Как мы сперва ютились в немногих домах, а к весне построили несколько улиц. Как бедствовали, кормились только охотой, и какие у нас теперь промыслы и мастерские, и как у нас что заведено в Малом Квайре. А теперь мы затеяли строить свой храм. Отыскали в Соголе зодчего Тансара, того самого, что строил храм святого Гоэда…
— Зря ты сына Гилором назвал, — тихо сказал он. — Может, и будет на нем дедово благословение… а зря.
Единственный человек, который посмел это мне сказать. И я молчу, потому что он, наверное, прав.
Дело сделано, нам пора уезжать. Бедный Баруф! Армия так доказала свою лояльность, что Совет Благородных приказал долго жить. Услуга с подвохом, но это твоя вина. Если б я мог спасти тебя как — то иначе…
Мог бы, конечно, но за мною должок. Не надо было перехватывать тот караван. Даже если это сделал не ты… что же, Совет Благородных тоже не я разогнал.
Еду и улыбаюсь, в Квайр уже канул в моросящую тьму. Наконец — то собрался дождь, пускай идет, чем хуже дороги, тем лучше для нас.
Экая мелочь караван, но это против правил игры. Я отдаю тебе Квайр и не мешаю тебе, а ты не мешаешь мне. Это вовсе не месть, и я на тебя не сержусь. Просто приходится напоминать, что я не терплю нечестной игры.
И мне уже не стыдно так думать.
Мы едем сквозь дождь — по тропам, пока еще палые листья не смыла вода, а завтра, возможно, мы слезем с коней, а послезавтра мы сможем спуститься к реке, и грязное половодье снесет нас в Лагар.
Мне грустно и хорошо под весенним дождем, а в сером небе уже проявился рисунок ветвей, и пахнет весной. Скромный и ласковый запах чуть одетого зеленью квайрского леса, и снова это странное чувство: мой. Мое. Включающее меня. Но почему? Я — горожанин и потомок горожан, олгонец и потомок олгонцев, жителю великой державы, и мое — это все, что между двух океанов, от северной тундры до верфей Дигуна.
Нет. Мое — это кусочек земли, где всего — то пяток городов и десятка два городков, пятачок, изъезженный мной из конца в конец.
Чем он лучше других таких пятачков, почему на них я в пути и в лесу, а здесь я в лесу — но дома?
