Вопль ужаса — и раскатистый хохот, она улыбнулась в ответ; ей было так радостно, так беззаботно; он поднял ее и понес, а вокруг была Тьма, прекрасная, добрая Тьма, ты можешь еще вернуться, сказал он ей, подумай, это еще возможно, но она теснее прижалась к нему, сливаясь, вливаясь…
Жестокая дальняя искра света, и она подумала: вот оно! Без страха, лишь щекотное любопытство: неужели, конец? И — ничего?
— Да, — сказал он, — совсем ничего, — и они стояли, держась за руки, а колесо летело на них. И тяжелая темная сила поднималась в нем — в ней — в них. Боль разлук, боль смертей, боль погибших надежд, боль рождения, горечь жизни. Облако животворящей боли навстречу сжигающему огню, и она почувствовала, что тает, растворяется, переходит… он — она — они — ничего…
Говорят, грохот был ужасен. Волны умершего моря докатились до стен Рансалы — и отступили, оставив трещины в несокрушимой стене.
Говорят, отблеск был виден и в Ланнеране. Белый огонь сделал ночь светлее, чем день. Но Ланнеран был в ту ночь занят своими делами, и знамение истолковали к добру.
Нас было пять глупцов, пять бабочек, беспечно порхнувших на огонь…
Экая ерунда! Просто пять человек устроилось на работу.
Что нас свело? Эдика — лишняя десятка и перспектива роста, Инну нелады с прежним начальником, Александр отработал по распределению и вернулся в родительский дом, а Ада увидела объявление на остановке. Ну, а я… Как — то даже неловко… Просто потребность начать сначала, переиграть судьбу.
До этого семнадцать лет на одном месте. Целая жизнь. Ходишь одной и той же дорогой, садишься в один и тот же вагон метро, заскакиваешь в одни и те же магазины, и твой стол — это уже часть тебя, даже страдаешь втихомолку, когда пора заменить его другим.
И время тебя словно не трогает: те, что рядом, стареют вместе с тобой, и только новички оказываются все моложе и все бестолковее, и ты удивляешься этому, не замечая, что это ты меняешься, уходишь все дальше от своей молодости и своих первых шагов.
И все — таки время свое возьмет… сразу или не сразу… как повезет. Просто все больше людей зовет тебя по имени — отчеству, и на улицах с тобой уже не заигрывают, а в очередях говорят «женщина».
Вдруг или не вдруг, но поймешь наконец: молодость ушла, ждать больше нечего. И тогда приходит это сосущее желание спрыгнуть на ходу, начать все сначала.
Игра началась в понедельник. Это я очень хорошо запомнила, что в понедельник. Не суеверна, а все — таки…
— Не будем спешить, — сказал мне тот, кто брал меня на работу директор этого учреждения. — Устраивайтесь, знакомьтесь с людьми. Дня так через три… думаю, мы уже сможем поговорить?
— Да, конечно.
— Значит, в понедельник. Я сам к вам загляну. Прямо с утра.
Мы все успели за три дня. Выписали и повесили шторы, переставили и распределили столы, привезли из дому цветы на окна. Даже предварительно набросали планы. К все время, пока мы, обживаясь, сновали по этажам, вокруг кипела дружная и непонятная жизнь большого учреждения. А в понедельник нас встретила тишина.
Нет, мы это не сразу заметили. Просто так, ярко и деловито, в стылой темени ноябрьского утра сияли окна — все, кроме наших трех, и мы стыдливо прошмыгивали по лестнице, радуясь, что не встретили никого на пути. Еще полчаса, чтобы прийти в себя после транспортных передряг — и мы услышали тишину. Никто не ходил и не разговаривал в коридорах, не хлопали двери, не трещали машинки, не звенели телефоны. Ти — ши — на.
Почему — то никто не решился выяснить, в чем дело. Сбились в дальней комнате и ждали обещанного визита.
В десять у меня сдали нервы. Что угодно, лишь бы не ждать!
Так все и было, как я чувствовала: кроме нас в здании никого.
Эд сидел, поигрывал желваками на скулах, и в глазах уже не страх, а злость. Перепуганные девочки, позеленевший Сашка, — а кругом тишина. Опасность. Страх. И я собралась. Легче, когда есть за кого отвечать. Я и ответила на прямой взгляд Эда:
— Саша, останетесь с девочками. Эд, вы со мной?
Бродили. Бесстыдно заглядывали в столы, натыкаясь неожиданно на интимные вещи. Копались в бумагах, пытаясь хоть что — то разузнать об этой конторе.
Без толку. В первый день не поняли, а потом все исчезло. Бумаги из папок, личные вещи из столов.
Нет, по порядку. Просто в пять ноль — ноль входная дверь оказалась открытой, и мы вышли на волю. Мы даже не кинулись наутек. Постояли, с ужасом глядя, как гаснут окна — вразброд, словно и правда в разных комнатах люди по — разному кончают работу.
— Завтра приходить? — робко спросила Ада.
Я поглядела на них, подумала, вздохнула и сказала, что да.
Вечером я додумалась только позвонить в справочную: «Номер директора УСИПКТ, пожалуйста». — «Учреждение в списках абонентов не числится». Конечно! Потом звонил Лешка, мой сын. В таких вещах он гений: выдумал какую — то неправдоподобно убедительную историю, и девочки честно искали названный им номер, даже перезванивали два раза.
Не числится.
Ловушка захлопнулась.
