На третий день я не пошла на работу. Взяла и не пошла. Посмотрим, что выйдет. Маленькая такая надежда: а вдруг _это_ — чем бы оно ни было существует лишь в том здании, и еще можно вырваться? Только я не очень в это верила, и не удивилась, когда часов в десять мне позвонили.
— Что случилось, Зинаида Васильевна? — спросил невещественный директор. — Вы нездоровы?
— Здорова, — ответила я нахально. — Просто не играю в глупые игры.
— Напрасно, — ответил любезный голос. — Мы прогулов не поощряем. Вы же не хотите испортить себе трудовую?
Я чуть не засмеялась, так это было глупо. _Этим_ напугать? Хорошо, что я не засмеялась. Угроза была легонькая, но за ней… «У тебя двадцать лет стажа, ты хороший специалист и неплохой работник, но все это можно зачеркнуть двумя — тремя записями. И ты уже никому не докажешь. Ну — ка, подумай, сумеешь ли ты начать все с нуля?»
Я подумала и поняла, что не сумею. Уже за сорок, а Лешка кончает школу. Это будет еще тот кошмар — поступать в вуз. Сразу две жизни сначала? Еще лет пять назад вытянула бы, теперь уже нет.
Почему я сдалась так сразу? Шкурный опыт. Изучила на собственной шкуре, как легко поломать и как трудно починить. Чем кончается для нормального человека бюрократическая дуэль, особенно, если учесть, что жалобы пересылают тем, на кого жалуешься.
Да, безработицы у нас нет, что — то я, конечно, найду. Только вот «что — то» мне не подходит. Мне _мой_ уровень нужен, то, чего я уже добилась. Совсем нелегко добилась, черт возьми! И деньги тоже. На сто двадцать не пойду, у меня Лешка, а Лешке надо учиться. Не на мужа ведь надеяться, который десять лет как исчез в неведомых просторах?
Да, доводы не могучие, и цеплялась я за них не от хорошей жизни. Просто за их банальностью удобно прятать свой страх перед дикой необъяснимостью того, что с нами случилось.
Дико и необъяснимо, что кто — то истратил столько денег и сил, чтобы завлечь нас в ловушку. (Нас? Зачем? Что мы такое?)
Дика сама добротность этой ловушки, ее необъяснимая громоздкость. И поэтому дико думать, что это необъяснимое позволит нам выскочить, отпустит просто так.
Ладно, я пока не рискую. Ребята — как хотят.
Ребята рискнули. Не Эд и не Инна (Эд выжидал, Инна — ревела), а Саша с Адой.
Сашка — просто душа — пошел в милицию. Некто в штатском выслушал его, пожал плечами и позвонил по номеру, который Сашка сдуру ему сообщил. Тут — то ему выдали такую характеристику Александра С., что бедному Александру пришлось срочно уносить ноги — во избежание.
А Ада просто тихо нашла местечко в другой конторе и соврала, что потеряла трудовую. Почти уладилось, но туда позвонили. Сообщили, что она работает там — то и сейчас находится под следствием по случаю крупной недостачи. Славно?
И опять мы сидели молча — пятеро на четвертом этаже — задавленные тишиной и меланхолией…
— Ладно, ребята, — сказала я. — Не киснуть! Подождем до получки. Вот если нам не заплатят…
Только для них — не сомневалась, что заплатят. Никто ни к чему не придерется, никто ничему не поверит, и любая комиссия найдет здесь то, что когда — то обмануло нас: вполне респектабельное _живое_ учреждение.
И снова вопрос: как я с этим смирилась? Почему не сошла с ума от страха и бессилия? Почему не кинулась напролом искать справедливости… любой ценой? Наверное, эта цена была бы мне по карману. А я не могла позволить себя раздавить: со мной были эти четверо. Я за них отвечала.
— За работу, ребята! — сказала я им. — Пеший по — конному. Нет машины — и черт с ней? Задача ясна. Беремся за постановку.
Они не хотели. Это было слишком нелепо — заниматься работой, которая так явно никому не нужна. И все — таки по более нелепо, чем наше положение, и я смогла настоять на своем. Мы ведь заперты с восьми до пяти, если это время ничем не занять…
Мы начали и увлеклись. Даже Инна вынырнула из лужи слез, и оказалось, что она все — таки толковая. Я не скупилась на похвалы. Их было за что хвалить. Попробуй работать, когда все так страшно и нелепо, что никому не расскажешь и не попросишь о помощи.
Мне было легче. Я могла рассказать. Мой друг, моя опора, мой _мужчина в доме_. Не муж, который так хорошо знает, что сделал бы на моем месте, не мать, которая немедленно слегла бы от волнений, а бодрый, практичный шестнадцатилетний Лешка, который поверил… и не изводил меня советами.
Дни шли, мы работали, и души наши постепенно расправлялись даже под этим гнетом. Притерлись, узнали все друг о друге, и уже начинали осторожно шутить за почти семейным обедом. И Ада с Сашей уходили домой, взявшись за руки. Все становилось хорошо, так хорошо, что я ждала беды.
И мы услыхали шаги. Тяжелые, медленные шаги в коридоре — как грохот, как удар грома среди проклятой тишины. Мы замерли, глядя на дверь. Надо было пойти поглядеть, но я не смогла. Смог Эд. Встал и вышел в коридор.
Он сразу вернулся. По — моему, он не мог говорить. Он просто поманил меня, и я покорно пошла к нему.
