Темная зыбкая тень — сгусток ночного страха, реализовавшийся кошмар, уставивший на нас мертвые бельма.
Я не знаю, как я смогла. Нет, знаю. Потому, что не позволила Лешке.
— Вы ко мне? — резко спросила я. — В чем дело? Слушаю.
Оно словно заколебалось. Уперло в меня слепые глаза, помедлило нескончаемое мгновение, повернулось и ушло.
Сзади вскрикнула, захохотала, завыла в истерике Инна. Кто — то кинулся к ней. Я не шевельнулась. Бессмысленно глядела в опустевший проем, и страх куда сильней пережитого — корежил душу. Лешка, Лешенька, солнышко ты мое, мальчик ты мой. Я ж разрешу тебе. Как же я теперь не разрешу?
Бояться я скоро разучилась. Был один, только один страх, а все остальное…
Оно пришло и на следующий день. Приходило и уходило, а потом перестало уходить. Я уже не боялась. Было только раздражение, какая — то бессмысленная тупая злоба. Оно мне мешало. Оно меня тяготило. Я делалась невменяемой, когда Оно вваливалось и становилось перед моим столом.
Я даже кричать стала — особенно на Инну. Я орала на нее злобно и безобразно, однажды я даже отхлестала ее по щекам, когда началась очередная истерика, и теперь она боялась меня больше, чем Это. Сидела, сжавшись в комок, и даже слезы высыхали на ее щеках, когда она встречала мой бешеный взгляд. Я ненавидела себя, но их я ненавидела еще больше. Мой Леша, мой маленький мальчик рискует из — за них, а эти даже в руках себя держать не желают!
Несправедливо, конечно. Совсем неплохо они держались, а Эд был просто молодец. Он как — то встал между мной и остальными, как иногда становился перед Инниным столом, чтобы она не видела Это. Ну и что? Себе я все простила. Мне было хуже. Эта тварь прилипла ко мне, таскалась следом, торчала у стола, неотрывно пяля на меня свои бельма.
И все — таки я выдерживала линию. Не замечала, а если приходилось заметить, разговаривала властно и раздраженно, как с назойливым просителем. Раз даже дошла до такого нахальства, что сунула в черные лапы груду папок и велела отнести в другую комнату. Оно отнесло.
Лешка ржал, когда я об этом рассказывала. Прямо по дивану катался.
— Ну, ты даешь, мать! И отнесло?
Отнесло. А потом вернулось и положило лапу мне на плечо. Я чуть не упала. Словно камень на букашку — хоть кричи. Я и закричала — первую глупость, что пришла на язык:
— Что вы себе позволяете?! Я на вас жалобу напишу!
И Оно меня отпустило.
Этого я Лешке не сказала. Пустяки это были, потому что ребята уже наведались к нашей тюрьме. Наткнулись на запертую дверь, и Лешка «перепугался», принялся стучать, заглядывать в окна, названивать из автомата то домой, то по моему рабочему телефону. И, конечно, завтра же директору позвонили из «комиссии по делам несовершеннолетних» дабы сообщить о хулиганском поведении Кононова Алексея со товарищами.
Все по сценарию.
И по сценарию вызванные на ковер мушкетеры, играя всеми красками оскорбленной невинности, клялись, что в это самое время они дружно готовились к сочинению у нас дома.
И требовали, чтобы им сказали, откуда звонок — они сами пойдут выяснять.
И заставили позвонить.
И оказалось, что оттуда в школу никто ничего не сообщал.
А назавтра они снова явились к запертой двери.
Мне тоже позвонили. Тот самый приторный тип предупредил меня, что если мой сын не успокоится, с ним может что — нибудь случиться.
— Только попробуйте! — крикнула я. — Да я на вас… я до Верховного прокурора дойду!
А потом опять всю ночь проревела и опять ничего не сказала Лешке. Нельзя было уже отступить, совсем нельзя, потому что вчера Оно подобралось ко мне сзади и положило лапу на затылок.
Сначала холод… боль, какая — то ледяная пульсирующая боль… потом… Нет, не могу! Словно меня разорвало пополам и одна половина… бред? Что — то такое чужое, что слов не подберешь. Больше боли, страшней страха. Клубилось, корчилось, выворачивало душу, гасило мысли. Сломать оно меня хотело, всю захватить, целиком… чтобы я Лешку предала! И я вывернулась. Повернулась и зашипела, как разъяренная кошка:
— Вон!
И Оно отошло.
А страх остался. Если они меня сломают… Лешка!
А снаружи все было почти смешно. Какая — то мелкая склочная возня. Звонки в школу, и звонки на школу, звонки родителям и звонки на родителей.
Почти смешно, но Витька Амбал, который с пятого класса сдувал у Лешки все задачи и глядел ему в рот, как — то вдруг исчез из нашей жизни. А Гавря, Вовка Гаврилов, наоборот, торчал у нас по вечерам, глядел на меня проницательными серыми глазами майора Пронина и задавал каверзные вопросы.
Смешно, но корчась днем от ночного страха, а ночью — от дневного, я отгоняла и все не могла отогнать проклятую картину: дверь открывается и черные лапы втаскивают Лешку в дом.
