Вдруг Фиби чуть не выпустила руль из рук, ошарашенная неожиданно пришедшей ей в голову мыслью: что, если нам просто… сбежать из города? Сегодня! Уехать прямо сейчас! Наверняка эту идею Вселенная послала ей уже давно, но осенило Фиби только сейчас, как раз вовремя. Как она раньше не догадалась: сбежать! Можно прямо втроем. Они поедут на побережье и дальше — в Мэн, возможно в Канаду. Позже она позвонит сестре и договорится, чтобы та привезла к ним Кэт. Сестра будет рада передать девочку матери.
— Тилти, послушай… — начала Фиби.
Он посмотрел на нее, и ей показалось, что он увидел, как в ее душе не на жизнь, а на смерть сражаются ненависть и надежда.
— Детка, ты можешь ехать быстрее?! — Тилтон не дал ей договорить.
И вдруг раздался грохот, вслед за ним — оглушительный крик. Перед глазами завертелись яркие огни, а потом словно кто-то выдернул гигантский шнур электропитания, соединяющий ее с миром, — все погасло…
Наутро после похорон матери, прежде, чем я сняла постельное белье с ее кровати, и раньше, чем поняла, смогу ли без нее жить, я вошла в кухню, достала из холодильника пятнадцать блюд с запеканками, по очереди выскребла их заплесневелое содержимое, вынесла всю эту кашу на задний двор и вывалила на снег.
Это был самый радостный момент за несколько недель. Даже месяцев.
Сочувствующие люди приносят еду в дом умирающего как знак соболезнования. Среди моих близких считается великим грехом отказываться от этой традиции, и я была благодарна им за подношения. Но мы не могли всего этого съесть, и теперь громоздившиеся в холодильнике пирамиды из «обиженных» запеканок словно бы молчаливо обвиняли меня в пренебрежении.
Я стояла во дворе под синим февральским небом и смотрела, как макароны, ветчина, лунная фасоль, кусочки тыквы и неопределенная красная субстанция падают в сугроб и создают абстрактную живописную композицию. Одно маленькое желтое блюдо выскользнуло у меня из рук, отскочило от перил крыльца, упало на лед возле мусорных контейнеров и разбилось на множество фрагментов.
Я проводила его бурными аплодисментами, достала телефон и сфотографировала инсталляцию на сугробе, сияющую красными, бежевыми и зелеными пятнами.
Отправила ее своему бывшему, Дэну, и подписала:
Ответ пришел сразу же:
Он напомнил:
А я ответила:
На прошлой неделе от этой змеи пришла такая тирада:
Я прошлась по безмолвному дому — именно безмолвному, если не считать голосов, раздающихся из соседних квартир. Обычные люди начинали обычный день, даже не догадываясь, как им повезло, что они живы.
Было двадцать две минуты восьмого, и в это время мы с мамой обычно пили первый за день коктейль здоровья. Мы лежали на ее арендованной в больнице кровати, стоявшей возле венецианского окна, и смотрели программу Кэти Ли и Ходы,[1] пока не начинался какой-нибудь серьезный сюжет, напоминавший маме, что мы мало смеемся. Она решила лечить свой рак в четвертой стадии смехом и зелеными смузи. Дремотные дни вяло перетекали один в другой, фильмы Мела Брукса шли сплошной чередой, неотличимые друг от друга. Мама называла это «Раковым каналом».
Ближе к концу она стала непохожей на себя, сделалась невероятно откровенной, и я подозревала, что о некоторых эпизодах своей жизни в здоровом состоянии она никогда бы мне не рассказала. Словно пропали какие-то фильтры. Например, я узнала, что у нее до замужества был секс с одним ее сослуживцем. Это произошло на вершине холма в его машине. Все случилось крайне неловко, но хуже всего было то, что ее трусики завалились под переднее сиденье, в темноте любовники не смогли их отыскать, и маме пришлось идти домой без них, а на следующий день кавалер принес их ей на работу в коричневом бумажном пакете вроде того, в котором носят в школу обед.
— Какая бестактность! — сказала мама. — Если бы он был джентльменом, то незаметно выбросил бы трусики и притворился, будто никогда их не видел!
