Он поморщился, как будто даже капля сомнения в его превосходстве вызывала сильное раздражение.
Я мысленно обругала себя. Зачем опять начали с болтовни, как вчера? И вот снова появилась отчужденность, снова засквозило его высокомерие. Зачем вообще начала с ним обсуждать что-то вне работы? Я еще не залечила ожоги, оставленные разрывом с Сережей. И эта ледышка самовлюбленная мне сейчас нужна была меньше всего! Пришла на работу — вот ею и надо заниматься.
Злость на себя, раздражение от поведения Аркадия — они забурлили во мне так сильно, что даже кончики пальцев начало покалывать. Мне срочно нужно было сыграть, пока они не превысили допустимую грань, вложить их в музыку.
— Начнем? — спросила, садясь за инструмент, расставляя ноты и кладя руки на белоснежную клавиатуру. — У тебя, наверное, не так много времени? Не будем его терять.
— Ты права, давай начнем.
Он встал в привычную уже позу: рука на крышке пианино, вторая убрана в карман. Свои ноты он не доставал. Будет репетировать без них? Позер.
Я заиграла вступление. Решительно, мрачно, передавая в музыку эмоции, бушевавшие внутри. Раскрашивая ее тяжелыми, густыми мазками. Играла не для Аркадия, для себя. Сейчас я была не просто концертмейстером. Я почувствовала себя пианистом. Тем, кем я очень давно уже не была.
Первые семь тактов. Сейчас восьмой и…
Недоуменно взглянула на пропустившего свое вступление Девятова. Он внимательно смотрел на меня, пристально, серьезно, а в темных глазах сверкал загадочный блеск. По инерции я сыграла еще несколько тактов и остановилась. Только когда смолк последний звук, он отвернулся, смущенно кашлянув в кулак.
— Аркадий?
Склонив голову, он задумчиво постучал пальцами по крышке пианино.
— Давай еще раз с начала? Вместе.
— Конечно, — растерянно произнесла я.
И мы снова сыграли всю программу.
Два часа феерии. Два часа непередаваемого блаженства, наслаждения музыкой, красотой мелодий. Я уже почти полюбила Моцарта, потому что в таком исполнении арии звучали совсем по-другому. Красивее, глубже, ярче. Я играла и играла, раздираемая всеми возможными эмоциями. Рыдала на «Дон Жуане». Игриво смеялась на «Фигаро». Радовалась жизни, объятая чарующими мелодиями «Волшебной флейты». Отдавалась разочарованию «Так поступают все». И десятки других, порой противоречивых порывов заполняли пустоту внутри.
Я знала, что Аркадий чувствовал то же самое. Не мог не чувствовать. Ведь невозможно петь так красиво, не погрузившись в музыку полностью. Не отдавая ей свое сердце, как отдавала я.
Когда мы закончили, все стало другим. Я изменилась. Аркадий изменился. Наш мир изменился.
— Рина, это было…
Он стоял рядом, так близко, и не мог подобрать слова.
— Да, — просто согласилась я. — Волшебно.
— Завтра повторим?
— Нет. Завтра мы сделаем еще лучше.
Мои слова вызвали у него улыбку. Теплую, открытую. Так можно улыбаться только близкому человеку.
И я поняла, что теперь у меня есть ключ к нему. Слабый наркотик, за которым он будет возвращаться снова и снова, потому что без него не будет чуда.
Наша музыка.
В этот раз мы обменялись телефонами. Договорились о следующей репетиции. Вместе вышли из Консерватории. А потом стояли у памятника возле главного входа, не желая расходиться, и говорили о музыке. Обсуждали предстоящий концерт, предвкушая, какую бурю откликов он вызовет. Делились опытом своих прошлых выступлений, искренне смеясь, когда кто-нибудь из нас вспоминал особенно забавный случай. Перетасовывали запланированный порядок произведений так, чтобы сложилась единая картина. И просто наслаждались общением друг с другом.
Мы так увлеклись, что только выскочившее в телефоне напоминание о записи к психологу вернуло меня в реальность, сообщая, что как бы ни было хорошо, но все когда-нибудь заканчивается. Попрощавшись с Аркадием и уже шагая к метро, я твердо знала, что в нашем произведении конец будет не скоро. Музыкальная ломка завтра даст о себе знать, и мы обязательно встретимся снова в той же маленькой аудитории и сыграем весь репертуар еще и еще. А сейчас в конце такта просто поставлена небольшая пауза.
Небольшая пауза затягивалась, и из-за этого воцарившееся молчание становилось все более угнетающим.
— Постарайтесь расслабиться. И давайте еще раз вместе проговорим, — произнес тихим вкрадчивым голосом молодой парень в больших круглых очках c очень толстыми стеклами. Он сидел напротив за большим письменным столом и просматривал блокнот с заметками. — Итак, вы считаете, что подвержены приступам неконтролируемой агрессии. И началось это не так давно, правильно? Но вы боитесь, что можете быть опасны для окружающих. А последний срыв и вовсе привел к преждевременным родам у незнакомой женщины. Все верно?
Что-то мне не нравились такие формулировки. Когда я делился своими проблемами, это выглядело несколько иначе.
— Не передергивайте, доктор. — Пожал плечами, ощущая зарождающееся внутри раздражение. — Вижу, куда вы клоните. Про опасность для окружающих — исключительно ваши домыслы. И упрятать меня в психушку под этим предлогом не получится.
