Недавно переехавший из Петрограда Народный комиссариат юстиции на Никольской улице занимал часть дома, отделанного для какого-то банка, и гостиницу «Славянский базар». Орловскому пришлось помотаться по крутым лестничным пролетам и круговым коридорам, чтобы отметить командировку. Вначале он было решил, что местные служащие помогут ему разобраться с банковскими делами, которые они с Крестинским наметили на эту поездку, но скоро понял, что надежда тщетна.
Никакого порядка тут не существовало. Орловскому не удалось даже добиться, куда и к кому ему адресоваться по своим вопросам, не говоря уж о розыске нужных по делам бумаг, которые в общих кучах вывезли из Петрограда. По содержанию они должны были находиться в уголовном отделении, но следы их сначала обнаружились в гражданском и административном, после чего документы снова канули куда-то.
Многое прояснилось, когда Орловский узнал, что прибывший сюда из Петрограда начальником уголовного отделения товарищ Беляев немедленно запьянствовал, и после громкого скандала в «Славянском базаре» его уволили. Многие сотрудники и жили тут же, занимая с семьями часть гостиничных номеров, что придавало комиссариату сходство с постоя* лым двором. Складывалось впечатление, будто водворились тут горемыки-кпописухины», как по-московски на старинный лад называли мелких стряпчих, да «аблакаты из-под Иверской»: грошовые составители прошений.
Наркомат под руководством товарища Стучки, говорившего с сильным латышским акцентом и пронизывавшего собеседников ледяным взглядом маленьких глазок на продолговатом неподвижном лице, плыл по течению, занимаясь лишь теми делами, что попадали сюда волею случая. Сам Стучка пока был наиболее известен тем, что по злобе, желая уничтожить Троцкого, опубликовал в «Правде» статью, утверждающую, будто тот является немецким шпионом, а ранее был сыщиком в нижегородском охранном отделении.
Ни на что не обращали внимания совслужащие, кроме прошений, жалоб, чересчур резко изложенных и вносивших сумятицу в их и без того дерганую жизнь. Наркомюст, как и все столичные большевистские учреждения, не представлял себе в точности своих функций, не имея четко очерченного круга обязанностей и полномочий, однако считал свою роль одной из важнейших в управленческих органах. Новая богоборческая власть, еще не разразившаяся кровавым террором, не могла остановить разброд и сплотить разрозненные частности в единое целое.
У его высокородия статского советника Орловского нарастало омерзение к неряшливой, уплотненной Москве, еще покорнее Петрограда позволившей попрать ее вековые твердыни, осквернить себя людьми, с презрительной усмешкой вычеркнувшими из своей жизни святая святых, повергшими в прах все духовные и идейные ценности Белокаменной. Он думал об этом, выйдя из наркомата и вдыхая весенний воздух, пахнущий здесь, казалось, не почками, а тленом.
Свернул резидент по переулку на Карунинскую площадь со зданием Биржи, закрытой большевиками. Тем не менее биржевое кафе работало весьма оживленно, что сразу заметил через его окна подошедший к зданию Орловский. Он толкнул двери, звякнувшие колокольчиком, и вошел в галдящий зал, битком набитый бывшими биржевиками, чем-то увлеченно занимающимися за столиками, уставленными кофейными чашками.
Разведчик сел в углу, дивясь на местных официантов во френчах, — почти у всех на груди Георгиевские кресты! Один из них промаршировал к Орловскому, держа «салфет» не хуже «версальского» Яшки.
Орловский не выдержал и, потеряв свойственную ему осторожность, спросил прямо:
— Вы офицер?
— Так точно.
— Почему же лакейничаете, а не идете на Дон?
Тот невозмутимо проговорил:
— Пускай дураки башкой пули ловят, мне и здесь неплохо. На чаевые жить можно.
Орловский от невиданной в былой офицерской среде беспардонщины так смутился, что подавальщику с Георгием его стало жалко.
Он склонился к уху Орловского, зашептав:
— Вижу, вы не москвич. Советую на эдакие темы тут не говорить, сударь. Люди всякие есть и среди нас. Двое офицерами никогда и не были, а ходят, как все мы, во френчах. Из этой самой ЧеКа приставлены, не иначе.
Орловский заказал и вскоре получил чашку чуть теплой бурды вместо кофе и два недожаренных пирожка «с таком». Окинув взглядом зал, он понял, что за посетители здесь собрались: все что-то продавали-покупали, будто Биржа переместилась сюда. Правда, вместо акций ходили по рукам какие-то потертые бумаги вроде железнодорожных накладных.
Рядом с разведчиком за столиком такой делец с окладистой купеческой бородой, постоянно торгуясь с коллегой, обладателем закрученных усищ, запихивал одни бумажки в боковые пиджачные карманы, другие — во внутренние.
Орловский улучил момент, когда биржевики сдвинули котелки на затылки, закурили, и поинтересовался:
— Простите, господа, я в этих делах несведущ, но, насколько понимаю, в сделках больше фигурируют железнодорожные документы?
Те заулыбались, а бородач пробасил:
