«…А вы, братие архипастыри и пастыри, не медля ни одного часа в нашем духовном делании, с пламенной ревностью зовите чад ваших на защиту попираемых ныне прав Церкви Православной, немедленно устрояйте духовные союзы».
Направлял же этого монаха-священника сам митрополит Вениамин, который уже знал об изъятии раки преподобного Александра Свирского и о кровавой дороге отца Феопемта из ограбленного и расстрелянного монастыря.
Осенив крестным знамением белого резидента, владыка благословил его на испытания в сыске святых мощей.
Москва, которую господин Орловский видел последний раз имперской, ошеломила его грязью и неустроенностью.
По утреннему Николаевскому вокзалу, куда прибывали петроградские поезда, болтались расхристанные, заросшие космами солдаты, лузгающие семечки. Они договаривались с размалеванными дешевыми проститутками, так же увлеченно грызущими подсолнухи.
На Каланчевской площади, где были еще Ярославский и Казанский вокзалы, мрачной под серым сегодня небом, стояли гвалт толпы и ругань извозчиков, неистово толклась невзрачная публика таким образом старавшаяся держаться независимо в новейшей манере «свободных граждан».
Суетливая бестолковщина была отзвуком маховика, запущенного новыми хозяевами. Незваные владетели делили Москву, отбирая у хозяев, а потом выхватывая друг у друга особняки получше для своих учреждений.
Удивило, однако, петроградца, что от самого вокзала тянулись лавки и магазины с хлебом, колбасой, сырами, другой снедью, невиданными в таких количествах в городе на Неве.
Неподалеку остановился трамвай, Орловский лихо одним из первых залетел на площадку и полез внутрь, «напирая болваном». Этот номер удачно довез его до Страстной площади, откуда было удобно добраться, спустившись по Тверской, до Наркомюс-та на Никольской улице.
Выйдя на площади с величественным Страстным монастырем и памятником Пушкину, Орловский внимательно осмотрел ее вместе со стрелой Тверского бульвара, уходящего вбок от одноименной главной московской улицы. Кое-где еще виднелись следы прошлогодних боев.
По Тверской торопились куда-то тяжелые грузовики с вооруженными красногвардейцами. Но тянулись и спокойные легковушки: «Де Дион-Бутоны», «фордики», «Панар-Левассоры», — с какими-то пожилыми штатскими, знающими себе цену. Они ехали в общем потоке, где двигались и возы ломовиков, пролетки извозчиков, никого не обгоняя. Зато издалека начальственно гудели «хамовозы», для которых милиционеры то и дело останавливали движение из проездов вдоль бульварного кольца.
На тротуаре рядом с Орловским спорили две странные собеседницы: дама в ротонде, покрасневшая от волнения, и наглая курносая баба.
Указывая на колокольню Страстного, дама, путаясь, поспешно излагала:
— Это для меня вовсе не камень. Этот монастырь для меня священный храм, а вы стараетесь доказать…
— Мне неча стараться, — перебила баба, — для тебя он освящен, а для нас камень и камень! Знаем, видали! Взял маляр доску, намазал на ней, вот тебе и бог. Ну и молись ему сама.
Неподалеку бледный дед в генеральской папахе, очень скромный, что-то робко продавал, а рядом с ним бодрый старик с седой щетиной на щеках краснокирпичного цвета выговаривал глазеющему рабочему с папироской в щели рта:
— У вас, конечно, ничего теперь не осталось, ни Бога, ни совести.
— Да, не осталось, — отвечал тот.
— Вы вон уже мирных людей расстреливаете. Рабочий выплюнул окурок.
— Ишь ты! А как вы триста лет расстреливали? Орловский шел к Красной площади по Тверской улице с еще уцелевшими, но линялыми, выгоревшими, искореженными торговыми вывесками детской одежды, готового платья, ружейной и шляпной продажи. Много зеркальных витрин было разбито, исчезли роскошные выставки товаров в магазинах.
За «Филипповым» на площади увидел сброшенную с пьедестала бронзовую фигуру легендарного генерала Скобелева прославившегося своим героизмом. Двое парней тыкали в нее пальцами и называли поверженного полководца «пьяным гусаром». Около Охотного ряда бродили проститутки, а дальше к Кремлю у Иверской часовни с Вратарницей-иконой покровительницы города Иверской Божией Матери молились православные.
Подошел туда Орловский, снял фуражку. Крестясь, он разглядывал молящихся, многие из них стояли на коленях.
Эти русские люди плакали, возглашали «Канон молебный ко Пресвятой Богородице», восклицая:
— Не имамы иныя помощи, не имамы иныя надежды, разве Тебе, Пречистая Дево!
Через Воскресенские ворота резидент прошагал на Красную площадь, всю во флагах и транспарантах. По Торговым рядам тянулся самый длинный и широкий кумач с надписью: «Да здравствуют первые искры мирового пожара!» Занавесили красной тряпкой над Никольскими воротами Кремля образ Николая-угодника.
