«15 марта мы, общество, преследовали двух хищников, наших граждан Никифора Андреевича Пыжикова и Арсения Сергеевича Трофимова. По соглашению нашего общества они были преследованы и в тот же момент убиты».
Далее шел перечень некоего уложения о наказаниях, выработанного уже оболыпевиченпым деревенским «обществом»:
«— Если кто кого ударит, то потерпевший должен ударить обидчика десять раз.
— Если кто кого ударит с поранением или со сломом кости, то обидчика лишить жизни.
— Если кто совершит кражу или кто примет краденое, то лишить жизни.
— Если кто совершит поджог и будет обнаружен, то лишить жизни».
В бумаге имелось и описание поимки с поличным двух воров, которых немедленно «лишили жизни». Первому разбили голову безменом, пропороли бок вилами, потом мертвого раздели догола и выбросили на проезжую дорогу. С не меньшей изобретательностью расправились и со вторым.
— У нас трудящиеся тоже чего только не выдумывают. — в тон ему проговорил Орловский. — Как у вас дела идут с товарищем Розенталем?
Флегонт Спиродонович немного замялся, но бодро ответствовал:
— Во-первых, весь личный состав подразделили на группы: инспекторы, субинспекторы, агенты, то ись рядовые сотрудники. Уделили большое внимание оценке их труда. Каждый сыщик обязан иметь не менее пятнадцати процентов раскрываемости, иначе подлежит увольнению. Сотрудники, имеющие более семидесяти пяти процентов раскрываемости, поощряются пайком.
— И много таких?
Ахалыкин разгладил торчащие снопами, желтые от табака усы и сплюнул под стол.
— Да ни одного! Юнцов ведь понабрали, их режут как поросят. Опытных-то сыскных повыгоняли всех после побега начальника уголовки Маршалка.
— Шкурой Маршалк оказался?
Лицо пролетария смягчилось.
— Не могу помянуть только плохим словом этого контрреволюционера. Он нам картотеку преступников спас. В октябре-то толпа анархистов, черногвар-дейцев то ись, да бандитов в это здание вломилась, давай папки во двор в костер таскать. Карл Петрович Маршалк поднял людей, дал отпор им, сам карточки из огня вытаскивал голыми руками.
Орловский стал описывать ему цель своей командировки, представляя ее как поиск в Москве похищенных из эшелона с изъятыми драгоценностями екатерининских серег с изумрудами и «Сапфира-крестовика», привезенных сюда членом банды Гаврилы Степкой Кукой.
Ахалыкин перебил его:
— Неужто тебя, начальника, лишь из-за сережек да камешка в Москву послали?
Разведчик не растерялся:
— Непростые это драгоценности. Не случайно их в Москву тем эшелоном везли, — он для пущей кон-спиратинности оглянулся на дверь, чтобы показалось убедительнее. — Их, понимаешь, супруга самого товарища Троцкого в Эрмитаже еще заприметила и пожелала себе к нарядам.
Глубокомысленно кивнув, Ахалыкин уважительно пробасил:
— Ну да, она же возглавляет Отдел музеев Главнауки… А почему на нашу территорию прислали искать тебя, петроградского?
— А ты найдешь со своим Розенталем и молокососами, про которых сам только что сказал? Украла банда петроградского Гаврилы, нам это из ВЧК и приказали расхлебывать. Я третьего дня, как только прибыл в Москву, по данному вопросу сразу явился к товарищу Дзержинскому на Лубянку.
— Неужто сам Феликс Эдмундович этим интересуется?
— А то! Да мы с ним старые знакомцы, я ж с ним в нашей партии на Речи Посполитой ще до девятьсот пятого года робил, — добавил он умышленно с польским акцентом.
Ахалыкин от безмерной почтительности загасил самокрутку, хлопотливо смел со стола упавшие крошки махры.
Орловский продолжил:
— Ты говоришь: сережки да камешек! О них сами товарищи Троцкий и Дзержинский думают. Чем твое учреждение может мне помочь в их сыске?
Флегонт Спиридонович развел руками.
— Только картотекой, которую Маршалк отбил. Если через Куку или еще как-то на московских жуликов выйдешь, приходи. А так чем я тебе помогу, когда сам ни ижицы не петрю в сыске? Сотрудничай же наши больше мечтают не уголовников ловить, а уцелеть от финарей при облавах на Хитровке да Сухаревке.
