— Слушайте дале. О подвиге батюшки Трофима командующий войсками под Ишаилом генерал-аншеф Суворов доложил генерал-фельдмаршалу По-темкину-Таврическому, который представил отца Трофима Куцинского к награждению. Светлейший князь написал государыне Екатерине Великой… Дайте вспомнить. А! «Уважая таковую его неустрашимость и усердие, осмеливаюсь просить о пожаловании ему креста на шею». Во, еще не всю память пропил!
— Что же был то за наградной крест? Очевидно, необычайный?
— Обязательно, Сила Поликарпыч! Высочайше пожаловали батюшке Трофиму золотой, украшенный бриллиантами наперсный крест на Георгиевской ленте. Торжественно возлагал награду на него архиепископ Екатеринославский и Херсонский Амвросий. Одновременно батюшку возвели в сан протоиерея и наградили крупными деньгами.
Конец этой знаменитой истории о герое-священнике Трофиме Куцинском уже слушали замолчавшие в застолье «странники». Они знали ее наизусть, потому что Митя рассказывал это много раз, но квартиранты никогда не прерывали его и не глумились. Не осталось у Мити-монаха, кроме описания этого подвига предка, ничего важного, ничего значительного в жизни, и забитые, измочаленные столь неправедным промыслом и низостью существования его товарищи ценили, что есть среди них хоть один, имеющий право пусть хотя бы рассказать о великом и святом.
На следующий день в гостиничном номере товарища Дзержинского состоялось свидание господ Орловского и Затескина, на котором они соединили результаты своих усилий.
Разложив сережки и сапфир на столе, они любовались на них, обсуждая дальнейшие действия. Потом Орловский убрал драгоценности в карман и отправился к Ахалыкину в уголовку, чтобы полностью завершить этот розыск, а затем перейти к другому — поиску раки преподобного Александра Свирского.
Ахалыкин прежде всего навалился на Орловского насчет покончившего с собой военного следователя Кузьмина, о чем еще на месте происшествия петроградский комиссар составил докладную руководству московского утро, в которой описал действия доносчика-шантажиста.
— Ты откуда взял, что Кузьмин донес на Гегечкори? — пронзительно глядя на него, спросил милиционер.
— На Лубянке читал его донесение в деле Левона Гегечкори.
— Вон оно что! — ожесточенно запыхтел самокруткой Ахалыкин. — А на наш запрос оттуда ничего не отвечают и дело Гегечкори предоставить не хотят.
— Обычная история с чекистами, Флегонт Спиридонович. Такие секретные и хитрые, что сами себя обхитряют, — усмехнулся он, подумав о своих взаимоотношениях с Дзержинским и о доверенной ему пьяным чекистом бумаге, из-за чего большинство намеченных для ареста людей Савинкова успели скрыться. — А к чему тебе дело Гегечкори? Его жена Элжбета, о которой я написал в докладной, наверное, дала показания.
— Да, подтвердила, что передала Кузьмину большие суммы, которые тот требовал для освобождения ее мужа.
— Ну вот! Какие еще тебе нужны доказательства? Ты что, не веришь в существование его доноса, в то, что я его своими глазами читал? Но тогда с чего же я вдэуг рюшил встретиться с Кузьминым и почему он застрелился?
Ахалыкин пожевал губами, размышляя, и веско произнес:
— Вог именно: с чего? Ты к нему на службу ведь прямо от меня и налаживался, адоес-то я тебе еще узнавал. Однако ни про какой его донос не говорил мне.
— Тогда я об этом еще сам не знал. От тебя отправился на Лубянку, там из дела и выяснил.
Пролетарий Ахалыкин твердо усвоил за свой недолгий опыт работы здесь, что чем больше нагоняешь на допрашиваемого или подозреваемого туману, чем ожесточеннее клюешь его провокационными, въедливыми вопросами, тем легче того в конце концов сбить с толку, привести к признанию, ежели, конечно, ему есть в чем признаваться.
Сцепив узловатые пальцы с черными ногтями и положив руки перед собой, он продолжил:
— А откуда жену Гегечкори узнал?
— Случайно встретил в приемной у Кузьмина.
Увлекшийся Флегонт Спиридонович совершенно забыл, что перед ним не подследственный, а следователь, причем — председатель комиссии, и прошипел:
— Случайно? А как это случилось, что все нахапанное Кузьминым у Элжбеты Гегечкори куда-то исчезло? Мои ребята лишь пустой тайничок обнаружили в его спальне…
Обнаглевший Ахалыкин становился для Орловского опасен. Глаза резидента засверкали недобрым огнем, он, отбросив стул, резко вскочил и, нависнув над Ахалыкиным, перешел в атаку:
— Ты кому и на что намекаешь? Ты в девятьсот пятом году где был, шкура? Да я ж с товарищем Дзержинским всю Польшу поднимал, пся крев! Ты в партии с какого года?
— С девятьсот четырнадцатого, — сразу осипшим голосом ответил Ахалыкин.
— Смотри, на все есть терпение! Я начал с тобой по-хорошему, я тебе все свои высокие связи и поручения обсказал: товарищи Троцкий, Дзержинский, Зиновьев… А ты что? А еще из рабочих1 Ты ж классовым чутьем должен быть насквозь пропитанный. И мне грубишь?
— Прости, дорогой товарищ! — воскликнул враз сникнувший Флегонт Ахалыкин. — И за эту мою промашку, и за другую! Не нашел я тебе того сарко-фьяка…
— Как так? — опешил в свою очередь Орловский.
