Из угла сдавленно прохрипел немного отдышавшийся Кузьмин:
— Почему «приобретены на ворованное»? С какой стати вы обвиняете меня в воровстве?
Орловский осведомился:
— А как иначе назвать суммы, полученные вами от Элжбеты Могулевской-Гегечкори за мнимые хлопоты по освобождению ее мужа, посаженного вами же?
— Родя, неужели это правда? — воскликнула девица, суетливо застегивая блузку.
— Можно ей уйти? — устало спросил Кузьмин, поднимаясь с пола и усаживаясь в кресло у стены.
— Вы свободны, мадемуазель, — разрешил Орловский.
Девица опрометью бросилась в прихожую, схватила свою накидку-фигаро и выскочила на лестницу.
— Можно закурить? — спросил Кузьмин, указывая глазами на пачку, упавшую со стола на пол ближе к Орловскому, полностью смирившись с ролью подследственного.
Орловский подтолкнул к нему ногой папиросы, проговорив:
— Мне, Кузьмин, собственно, достаточно изъятия этих серег, которые проходят по моему расследованию в Петрограде. Вашим шантажом, вымогательством денег у пани Элжбеты займется непосредственно чрезвычайка, полномочия которой вы у меня спрашивали и куда я вас могу прямо сейчас отвести. Но я, как и вы, бывший офицер. По законам чести, которыми, несмотря на любую низость, невозможно пренебречь, я могу вам дать шанс искупить свою вину.
— Пуля в висок?
— Так точно.
Кузьмин судорюжно затянулся папиросным дымом.
— Нельзя ли все же договориться, товарищ?.. В спальне в тайнике под паркетом есть иностранная валюта и золотые червонцы, забирайте все!
Орловскому стало невыносимо гадко, он, буквально задыхаясь от гнева, рывком расстегнул пуговицы на вороте гимнастерки.
— Мерзавец! Коли превратился в мразь, не в состоянии даже благородно уйти, приговариваю тебя к смерти.
Орловский вытащил из-за ремня гимнастерки револьвер и взвел курок. У Кузьмина неожиданно успокоились глаза, он ровно задышал, твердо взглянул на резидента.
— Я понял, с кем имею дело. Не знаю вашего звания и подлинного имени, но, ежели сможете, господин офицер, простите Христа ради.
У него заблестели слезы на глазах. Потом подпоручик Кузьмин аккуратно пригладил волосы, застегнул френч на все пуговицы и протянул руку.
— Позвольте мой револьвер с одним патроном.
Орловский вытащил патроны из барабана револьвера Кузьмина, кроме одного, и положил оружие на стол перед ним. Подпоручик встал с кресла, вытянулся во фронт напротив револьверной рукояти, повернутой к нему, и спросил у Орловского, будто у наставника:
— Так хорошо?
— Превосходно, господин Кузьмин. В определенных обстоятельствах добровольная смерть менее тяжкий грех для христианина, чем неправедная жизнь.
Подпоручик трижды осенил себя крестным знамением, поднял револьвер и выстрелил себе в висок.
Глядя на лицо упавшего мертвеца, разведчик так же, как за секунды до этого Кузьмин, трижды перекрестился за упокой его души. Орловский подумал, что такой исход освободил от необходимости объяснять Ахалыкину, зачем он связался с подпоручиком.
Резидент прошел в спальню и, без особого труда отыскав указанный покойником тайник, вскрыл его. Перевязанные бечевой пачки валюты, аккуратно обернутые бумагой столбики монет перенес в прихожую и рассовал по глубоким карманам своей шинели.
Покончив с этим, привел в порядок взломанный паркет и по телефонному аппарату из кабинета хозяина позвонил Ахалыкину. Попросил его прислать милиционеров и экспертов для осмотра места происшествия с трупом самоубийцы. Он вкратце рассказал Флегонту Спиридоновичу историю следователя-шантажиста Кузьмина, якобы случайно попавшего в его поле зрения.
Степа Кукушкин после продажи сережек беспробудно пьянствовал на Хитровке с перерывом на игру в бильярдной Солянки. Значит, посчитал пристально наблюдавший за ним Затескин, «Сапфир-крестовик» должен быть по-прежнему у Куки.
Сидя в «Сибири» за самоваром, Затескин сделал знак поглядывающему на него из угла трактира Миге-монаху, чтобы тот невзначай приблизился.
Когда Митя с вытянутой рукой побрел мимо его стола, сыщик указал хитровцу на место рядом:
— Садись, Божий человек, выпей чайку.
Митя опустился на скамейку рядом с ним. Сила Поликарпович налил ему чаю и придвинул сахарницу, баранки, вполголоса продолжая разговор:
— Знаешь, где Степка Кука ночует?
— Ага, в подземном воровском кутке у Ярошенко, — назвал он ночлежку, знаменитую своим трактиром «Каторга», где собирался самый отчаянный люд.
— Нуте-с, Митенька, сережки Екатерины Великой, слава Богу, уже удалось выловить и забрать. Теперь они не наша забота, а «Крестовик» на Степке — за голенищем в левом сапоге. Нам надобно с него снять этот камешек.
Гневом вспыхнули глаза Митя.
— В сапоге нечестивец такое хоронит? За одно это вполне можно Куке ту ногу оторвать!
Затескин усмехнулся.
— Суров ты, закусай тебя блохи с тараканами. Да и непросто сладить с Кукой. Он вон в «Пересыльном» залетного фартового бечевочкой удавил, хотя тот на него с финарем полез. Снять со Степки «Крестовик» — это я прежде всего имел в виду хитрый подход. Конечно, при государевой власти я б с петроградцем не церемонился, да ныне к большевикам не пойдешь за подмогой. Самим управиться надобно.
