— При обыске у вас, кажется, нашли пять револьверов и талон министерства внутренних дел на шестьдесят тысяч рублей золотом, еще не полученных из казначейства? А также, по-моему, были найдены свидетельствующие о замысле покушения записка Илиодора к Хвостову и ваше письмо к министру.
— Приблизительно так. Бронислав Иванович. В общем. Алексей Николаевич потом уже не смог конспирировать по этому делу, и был снят с поста министра. А чтобы мне самому уцелеть, я тогда действительно обратился с письмом к Григорию Ефимовичу. В нем я раскаялся, что по поручению «высокопоставленной особы» согласился организовать покушение на жизнь Распутина и предостерегал его, что оно уже подготовлено. Просил у Григория Ефимовича прощения и заступничества.
— Возможно, молитвами Григория Ефимовича вы и до сих пор живы, Борис… Ну что ж, ежели обо всех этих фактах вашей биофафии хотя бы понаслышке знает Густавсон, он может вообразить, что ваши бывшие покровители, «высокопоставленные особы» до сих пор кредитоспособны, чтобы приобрести золото.
Ревский вальяжно откинулся на спинку дивана, обитого штофом с золотой ниткой.
— Ежели лично мне сам министр доверял суммы по шестьдесят тысяч целковых золотыми рублями, почему бы не клюнуть грязному комиссаришке с Гороховой? Кстати, на той же улице в доме шестьдесят два проживал и умученный Григорий Ефимович, Царствие ему Небесное.
На следующее утро секретный сотрудник ЧеКа Ревский стучался в кабинет к Роману Игнатьевичу Густавс ону.
С обычной резиновой улыбочкой комиссар принял его в своем кабинете и учтиво молчал, пока по-свойски усевшийся в кресло перед столом Ревский не заговорил:
— Роман Игнатьевич, я на днях просматривал кое-какие дела у Целлера, вы же знаете, он мне предоставляет их читать, — с нажимом произнес он, — и нет-нет да натыкался на некоторые знакомые фамилии. Имею в виду людей из бывшего окружения Распутина, например, чиновника по особым поручениям при председателе Совета Министров Штюрмере Мануйлова-Манасевича, а также фрейлину Вырубову. Ежели слыхивали, я когда-то в качестве репортера имел определенный вес в этих кругах и писал об Илиодоре.
— Ну да, в качестве репортера, — ехидно подчеркнул Густавсон и с усмешкой посмотрел на него.
— Я вижу, Роман Иванович, что вы не только об этом слышали, но и определенно что-то хорошо знаете, — льстиво продолжил Борис.
— Как же, как же, кое-что нам действительно известно, — самодовольно едва ли не пропел фальцетом Густавсон.
Он встал из-за стола и подошел к одному из дубовых шкафов у стены, распахнул дверцу и, приподнимаясь на цыпочки из-за маленького роста, достал с верхней полки папку. Вернулся на место, аккуратно положил ее перед собой и долго развязывал тесемки, возможно, нарочно выводя Ревского из терпения.
Наконец вытащил оттуда несколько бумаг и еще потомил:
— Как не знать, если мы приняли обагренное кровью революционеров архивное наследие от царской охранки.
Роман Игнатьевич отделил из стопки лист, подержал его ближе к носу, будто обнюхивая, и протянул Ревскому со словами:
— Читайте уж, коли товарищ Целлер вам доверяет просматривать даже нынешние донесения.
Ревский уже узнал серую плотную бумагу, на которой писали текущую информацию в Департаменте полиции, и, взяв в руки страницу, ознакомился с ее содержанием, в оригинале изложенным согласно старой орфографии:
