— Лафит для Ани, а еще бургонское и кларет, которые слегка подогрейте в горячем песке.
Официант выслушал ее, поклонился и, удаляясь, замурлыкал старомосковскую припевку:
Где Калуцкая застава, Там стоит трактир большой, В отделении направо Служил Ванька-половой…
Мари окликнула его:
— Господин Морфесси поет сегодня?
— Обязательно-с. Не успею накрыть, как услышите Юрия Спиридоновича.
Вскоре в кабинет юркнула Анька.
Она налила и залпом выпила большой бокал вина, потом пристроилась на диванчик рядом с Мари, проговорила, делая страшные глаза:
— Вы, Маша, через Борю Ревского и вашего Иваныча все возникшие предосторожности должны знать, и давайте ни звука больше о том.
— Пардон, как это? — удивилась Мари. — Я сегодня пришла, потому что Гимназист обещал сообщить через кого-то из «версальских> о последствиях нашего с ним разговора у Мохнатого.
— Не дай Бог, милая, нам последствий-то. А знать Ленька о них даст, не сомневайтесь. Мне же покамест ничего не ведомо.
В зале с эстрады Морфесси начал популярнейший у петербургского бомонда романс:
Нервничающая Брошка, словно чувствуя подстерегающую ее беду, снова залпом опорожнила бокал вина и сразу охмелела.
В приоткрытую дверь кабинета сунул голову Яшка и обратился к Анне:
— Анюта, тебя вызывают на минуту.
Та поднялась и, привычно охорашиваясь, вышла в зал. Яшка провел ее через кабаре к коридорчику в подсобные помещения. Там в полумраке стояли Коля Мохнатый и гаврилка Сенька Шпакля. Яша сразу же исчез.
У Брошки дрогнуло сердце, но Мохнатый поспешил ее успокоить доброжелательным голосом:
— Аня, мы почему с Сеней пожаловали-то? Потому как через него твой Факир Гимназисту клялся, что за тобой ничего нет, что честная ты девица по фартовым-то святцам. Вот и успокой нас. С кем ты обедала вчерась?
Анька выдержала фасон:
— Да мало ли! Вам Егория слова мало?
Вступил крепыш с перебитым носом — Шпакля:
— Не дури, Аня! Отвечай как есть. Я ж слова твоего Факирки Гимназисту передавал и тем вроде за тебя тоже ручался.
— С журналистом, блондином ты сидела, — подсказал Мохнатый. — Что он за тетеря?
Морфесси в зале пел:
От ответа Брошки зависело многое, в общем-то вся ее цена в этой ресторанной, полууголовной жизни, потому что Мохнатый прямо ставил вопрос о благонадежности Ревского с воровской точки зрения.
Она попробовала увильнуть:
— Борька Ревский? Да он мой постоянный клиент, — не скупясь, отваливает деньгу.
Оба вора помрачнели, а Мохнатый процедил:
— Чей он еще клиент, я тебя, паскуда, спрашиваю? В мыслях у нее пронеслось:
«Выдам Ревского — сама себе подпишу приговор, обреку и Боречку на смерть. Или в этом случае меня простят?..»
Выпитое ударило Аньке в голову, она дерзко сверкнула глазами, наперла на «аховых» бюстом в кружевном декольте и истерично выкрикнула:
— Чего насели, каторга! Приличный Ревский господин. Не в чем перед вами мне отчитываться!
Морфесси заканчивал романс:
Шпакля ударил Аннет ножом точно слева под декольте! Она рухнула на замусоренный пол под разразившиеся в зале аплодисменты певцу.
Мохнатый шагнул к черному ходу, Сенька остановил его:
— Постой, помоги-ка Аньку повесить — так нам с мертвяками управляться Гаврила приказал.
Сенька выдернул из кармана веревку, захлестнул петлей Брошку по талии, другой конец перекинул через трубу, тянущуюся над проходом. Вместе с Мохнатым они, поддерживая труп, потянули веревку, пока тело не повисло в полугора метрах от пола. Шпакля закрепил веревочный конец, задрал Аньке юбку, рванул за окровавленное декольте и выплеснул ее роскошные груди.
Так же молниеносно, как пристраивали новопреставленную, бандиты кинулись в лабиринт к выходу и растворились в лунной петроградской ночи.
Лишь Яша знал, куда и к кому ушла Брошка, и наконец решился заглянуть в коридорчик. То, что официант увидел там, заставило его трижды перекреститься. Он оправил юбку, потом прошел к кабинету Мари и, ничего не объясняя, позвал ее и привел на место расправы.
Гусарка едва сумела удержать вскрик от жуткой картины раскачивающегося в петле тела Анюты…
В малолюдном трактире между Фонтанкой и Садовой улицей Орловский и Затескин обсуждали за самоваром сложившееся положение.
