У Ватошного от изумления поползли глаза на лоб, потому что он вмиг узнал легендарный сапфир, о котором до сих пор гремел небылицами Сенной рынок. Филя, забыв о штофе, судорожно перевел дыхание и сцепил лапы, словно удерживая их, чтобы не прикоснуться к сияющему в драгоценной сини кресту, за который удавили даже такого оторвяжни-ка, как Степка Кука.
— «Сапфир-крестовичок» — паучок, — промямлил Филька. — Во-он какой твой товар…
— Чего пялишься? — насмешливо поинтересовался Затескин. — Аль назвонили чего нехорошее про этот камешек? Так я этого не знаю и знать не желаю-с. Я его на Хитровке за свою цену прибрал, за «рыжики» на Питере сбагрю.
— Вижу, Тесак, ладило б тебя на осину! — произнес Филька с восхищением, встал и направился было к выходу.
Жулик прекрасно знал, что наведи он теперь на след этого камня гаврилок, и те его завалят штофами с водкой. Понимая чувства плюгавца, сыщик усмехнулся и плеснул Ватошному в стопку.
— Охолони, Филя, я ж не тебе эту вещь предлагаю.
— Спаси, Господи! — пробормотал набожный разбойник, проглотил водку и едва ли не выбежал из комнаты.
Оставалось ждать солидной публики; скорее всего, кого-то из гаврилок должен был привести Филька Затескин занялся надежным припрятыванием драгоценности. Он укутал сапфир линялой тряпицей и обвязал все поверх серой шелковой ниткой из припасенного мотка.
Потом, приоткрыв окошко, опустил сверточек на нитке вниз прямо в крону растущего во дворе дерева и неприметно сверху укрепил конец нити под рамой снаружи. Не открыв створку окна, нельзя было из комнаты рассмотреть висящую в распустившихся листьях прятку. А снизу и подавно ничего не различить. Сила Поликарпович плотно затворил окно, прижав его раму изнутри шпингалетами, присыпал щель внизу шелухой облупившейся краски, будто оно и не открывалось ни разу за минувшую зиму.
В начале ночи Затескин услыхал, как по коридору забухало несколько пар сапог, дверь отворилась, и в комнату, освещеннуЮ единственной свечкой, ввалился Филька, а с ним Куренок и Сенька Шпакля.
— Темновато будет, — по-хозяйски оглядев камору, проговорил Куренок и приказал Ватошному: — Тащи еще свечей. — Потом кивнул на атлетического Сеньку с изуродованным носом и назвал его: — Это Сеня Шпакля от самого Гаврилы.
— А где же Леня Гимназист? — спросил Затескин, демонстрируя неосведомленность о последних новостях петроградского преступного мира, и пожал Сеньке руку для знакомства.
— Сейчас отъехал Ленька с Питера, — буркнул Шпакля.
Это вранье Силе Поликарповичу очень не понравилось: темнили фартовые, к чему бы это?
Филька принес свечи в серебряных фигурных канделябрах, явно украденных из богатого дома. И Затескин почему-то подумал о том, что с таким же мастерством выделана рака преподобного Александра Свирского, из-за которой он оказался на глухой Лиговке снова один против троих бандитов, которых в случае чего не раскидать ему в эдакой тесноте.
«Отчего на печальное меня потянуло?» — снова поймал себя на грешном унынии сыщик.
Филька выставил на стол принесенные штофы, стал разливать водку.
Куренок, часто мигая красными глазами, гримасничая изрезанной шрамами мордой, взял рюмку и провозгласил:
— За общее здоровьичко и долгую жистянку, чтоб никогда она не была дрянцой с пыльцой!
Сенька похрустел капустой, закусывая, и приступил к делу:
— Слыхивал я от Фили, что желаешь сбагрить ты, Тесак, на Питере знаменитую вещь. О том известно Гавриле, и я от него зевло открываю. А потому прежде всего спрашиваю, как же попал к тебе «Кре-стовичок», за который наш братец Степа Кука жизни на Москве лишился?
Затескин откашлялся и с нужными для достойного «ямника» паузами, интонациями изложил ворам сказ о вологодском Носаре, который репетировал с Орловским. .
— Вон как, чтоб тому Носарю на ножике поторчать! — мрачно проговорил Шпакля, но без особого надрыва, какой обычно бывает у фартовых при таких известиях. — Кто ж все это, Тесак, может подтвердить? Только, значит, Косопузый да Митя-монах?
Ох, не нравился опытному Затескину тон его разговора, тяжелое молчание Куренка и Ватошного, но надо же было вить свою веревочку, и он огрызнулся:
— А тебе «ямника» и огольца с подхватов мало?
Шпакля пристально поглядел на него, поскреб перебитый нос и разумно заметил:
— Далеконько они, аж на московской Хитровке, а нам тебе здесь надобно поверить, какой ты дошле-нок. Степу Куку все общество братцев на Питере не забудет никогда… Чего ж ты «Крестовик» не загнал в Москве? — неожиданно закончил он.
— Потому как лишь на Питере ему истинную знают цену, он у вас тут погулял немало, — с ходу брякнул Затескин.
Тут же он про себя спохватился, что не то сказал, да было поздно. Потому своим ответом Сила Поли-карпооич попал впросак: зачем же тогда гаврилки уполномочили Куку сапфир везти на продажу в Москву?
Да видно, эта промашка Тесака мрачно настроенному Шпакле не была важна, потому что Сенька сплюнул, затянулся папироской и то ли приказал, то ли попросил:
— Покажь-ка камешек.
Затескин, словно не слыша этого, налил себе водки, выпил и стал закусывать.
Нервный Куренок не выдержал:
