– У каждого своя судьба. Пойдем, наконец, отсюда, здесь слишком воняет. Если Эгиль не придет на йоль с вендской данью, после праздника отправимся в Хольмгард сами.
Конунг Эйстейн, казалось, пропустил мимо ушей новости Хальвдана, услышанные от лаппи-охотников. Зачем беспокоиться о том, что уже случилось. Конечно, Хальвдан преувеличивает слухи, это у него от матери. Но слух Эйстейна, и так-то чуткий, после разговора с сыном обострился. Недаром в начале зимы его так беспокоили старые раны. Что-то происходило, а он не имел ответа, хотя умел читать знаки от своего тела. Боли вдруг успокоились, когда пришли эти Гримы, словно он получил ответ. Только вот вопрос, что за ответ.
В доме было тепло. Сновала туда и сюда прислуга, делалась большая приборка перед йолем. Все были при деле, у конунга было время подумать. Эйстейн отослал дренгов, прошел в свои покои и прилег на широкую постель.
Он было уснул, как вдруг услышал голос Исгерд. Она, видимо, остановилась с кем-то у дверей. Сначала разговор был неясен, но после каких-то слов мужчины ее голос возвысился, и Эйстейн разобрал:
– Исполнять свой долг проще простого, но оказывать добро, не спрашивая того, кому оно предназначено, не слишком умное дело.
Мужчина говорил в ответ настойчиво, но недолго. Эйстейн встал, решив посмотреть, кто там портит настроение его жене.
Купец Альгис запнулся, увидев конунга перед собой.
– По просьбе дроттнинг принес обещанную вчера мазь.
– И что это за мазь? Какой-нибудь яд? – пошутил конунг.
– Нет, предназначение янтаря – помогать жизни! Янтарная мазь не только снимает боль и заживляет раны, но и помогает бороться со смертью. Дроттнинг хотела сделать еще и возжигание в халле на праздник, но, видимо, передумала.
– Если в доме творились дела неправильные, – сказал Эйстейн, – возжиганием их не исправишь…
Прусс ушел. Эйстейн заглянул в глаза Исгерд.
Она была бледна, темные глаза ее на белом лице казались провалами во мрак. Так было три года назад, когда ее привели к нему после захвата Алдейгьюборга. Но на этот раз она не отшатнулась, а положила руки ему на плечи.
– Как я хотела тебя сейчас видеть!
– Тебя чем-то расстроил этот прусс?
– Не он, а один человек, о котором он рассказывал…
– Расскажешь?
– Кое-кто решил сделать благое дело для другого, но не спросил, уместно ли это благодеяние.
– Не стоит огорчаться из-за упрямцев…
– Все вы упрямцы, как не расстраиваться. Надеюсь, янтарь и впрямь может создать праздничный дух в доме.
Эйстейну были приятны эти руки на его плечах, и он не стал расспрашивать жену.
А далеко на юг от Алдейгьи островной городок Хольмгард вдруг опустел. Одна треть войска Сигмунда во главе с Вади давно ушла на Мусту-реку, сам Сигмунд с третью воинов уехал на санях за Олхаву на Прость[147] к вендам, с которыми еще осенью договорился о вейцлах, и только треть воинов осталась в Хольмгарде сторожить корабли. Эту треть возглавил Хавард. Они договорились с Сигмундом, что Хавард не только присмотрит за кораблями, кладовыми и женскими домами, но и попробует договориться с богатой вдовой Эгиля-херсира.
Инги после хольмганга сильно заболел. Простуда или рана, которую он получил во время поединка с Оттаром, были тому причиной, трудно сказать, но все последние дни он вынужден был провести в доме у огня. Торфинн-лекарь поил его отварами, Тордис взялась перевязывать его ногу. Хотнег и Тойво все это время мало общались с ним, и не потому, что не хотели. Просто Инги так молчал, что никому не хотелось ошпариться о его взгляд.
Инги не брал в руки свой любимый прежде меч, словно забыл о нем. Когда ему принесли давно заказанные ножны, он взял их, повертел в руках, нашел под своим спальным мешком меч и, глядя на его темное лезвие, сказал:
– Руны сулили победу, руны судили справедливость, хотя я все сделал, чтобы не убить его! – Люди вокруг затихли, они знали, о чем речь, а Инги, глядя на железо, продолжил: – Мы просто мальчишки, которые рано или поздно могли помириться, но всем нужно было, чтобы мы вели себя как гребцы, как воины, словно смерть – главное наше предназначение!
Инги, не вкладывая меч в ножны, швырнул его о бревенчатую стену, и тот издал такой звук, словно рассмеялся.
– Ого, так он у тебя Весельчак! – сказал Эрлинг, подобрал меч и, вложив его в ножны, вручил Инги. Молча Инги повесил оружие на стену.
Больше говорить было не о чем. Инги оставили в покое. После смерти Оттара Инги стал неприветлив.
Как и остальные дружинники, Тойво и Хотнег проводили все дни на снегу в играх с большим и малым мячом, соревновались в беге на лыжах, бились на мечах и секирах, а Инги сидел, как старик, один в халле и смотрел на огонь.
Только Тордис не обращала внимания на его молчание и, когда была рядом, без умолку болтала. Он молчал и не поддерживал разговор; она снимала повязку, накладывала мазь и бальзам на рану, перевязывала его ногу и уходила по своим делам, но понимала, что рано или поздно он выздоровеет и будет с ней, а пока пусть себе молчит.
