– Последними будут вступать в битву, подбирать объедки чужой славы! – добавил Инги.
– Последними будут делить добычу и брагу пить с самого дна! – вступил Альвстейн.
– Последними будут садиться к столу, у самых дверей, там, где самый сквозняк! – пропел Альгис.
– А все потому, что Хавард, наш стирман, – полный простак, – засмеялся один из стариков Хаварда по имени Эйрик Ворон, подслушав перекличку дренгов. – И корабль этот набит простаками по самую кромку бортов, и все вы, парни, попали не туда и не в то время, так что размазывайте сопли, глотайте слезы и проситесь домой.
Все рассмеялись. Белокурые волосы Эйнара уже насквозь промокли. Плечи Инги защищал хёттр, верх которого он сдвинул на затылок, Эйнар же сидел в простой безрукавке из стриженой овчины, и рукава его были мокры до плеч, а на голове не было даже кожаной шапки. Инги подумал, как ему повезло – его отец, Хельги, когда-то ходил в морские походы и теперь подсказал сыну множество мелочей, даже колпак кожаный на случай дождя посоветовал держать за поясом. Теперь вот пригодилось.
Отец Эйнара тоже был гребцом, но погиб в самом начале славного похода на Миклагард и не смог научить сына важным мелочам выживания, а Торд был простым земледельцем без опыта длительного похода на веслах.
– Эй, Инги, сбиваешься! – окликнул его Хавард.
Стирман приказал сушить весла, и под шелестящей капелью с весел проплыл целый остров из коряг, травы и листьев. Ослабевший дождь открыл пространство, и за прибрежными ивами стали видны могучие дубы и вязы, гордо стоящие на высоком склоне. Гребцы продолжили свой мерный труд. Впередсмотрящий крикнул об очередном повороте и еще одном камне, скрытом по штирборту под водой. Неспешные движения весел, медленное скольжение берегов за корму.
Старики Хаварда разожгли очаг и кипятили согревающий отвар. Свободные от гребли, накрывшись кожами, проваренными в восковом составе, сгрудились у очага, как блестящие от дождя камни.
Скоро Хавард объявил смену, и Инги, переодевшись, тоже уселся у небольшого очага, выпил горячего эля, осмотрелся. Первое напряжение от новой обстановки прошло, его парни уже чесали языками как ни в чем не бывало.
Инги тихо спросил у Эйнара:
– Как ты думаешь, когда мы вернемся?
Эйнар, кутаясь в теплый плащ, пожал плечами.
– По мне, так можно и не возвращаться, это у тебя теперь жена, родня, а мне… Мне бы быть ближе к Ингигерд, больше ничего не надо.
– Быстро же ты забыл наших девчонок.
– Оборачиваясь назад, можно шею свернуть.
Инги любил оборачиваться назад, любил всякую древность, хотел бы испить напиток памяти, поднесенный валькирией убийце Фафнира, слышать о тайнах рун, принимать вызов времени. Но…
Отец Инги заметил утром, что связующий иногда важней самих рун Верной Сигурду, положившему меч на брачное ложе. Смотри и пытайся понять самого вестника; Альгис-калбинг, прусс, и есть тот человек, который высвечивает тайну рун хранительницы кольца Андвари. Но вот Инги смотрел на Альгиса и не понимал, какая же тайна в этом человеке, сидящем у корабельного очага, в его пропахшем потом и дымом теле, в нелепом произношении и деланых улыбках? Он, конечно, большой воин, если все то, что он рассказал о своих приключениях с эстами, правда. Но что Инги должен понять в нем? Такое занятие Инги не вдохновляло. Вот разгадывать смыслы знаков Водена-анса, погрузиться в глубь самих рун – это для него. Он видел себя припавшим к Источнику
Кончилась темная весна, тесное время лося, и красный орел взлетает над водами за головой мудреца, брошенной в небо. Как скудны слова, передающие описание рун, как велика тайна их предсказания и приказания, предупреждения и предопределения.
Инги размышлял о судьбе. О том, как она закладывается задолго до рождения. И если Брюнхильд была в прошлой жизни валькирией Сигрдривой и в следующей жизни расплачивалась за старые победы, то какие победы были в его, Инги, прошлой жизни или жизни его отца и деда, за которые теперь надо будет платить?
Дождь не прекращался. От тепла, разливавшегося по мышцам при начале пути, теперь осталась лишь дрожь, крадущаяся по суставам, и, казалось, даже в кишках сквозило от холода, а ребра и кости с трудом умещались в теле. Казалось, отдых продлился слишком мало, когда Хавард опять объявил смену. Дня через три мышцы освоятся, как на сенокосе, когда после первого полного дня косьбы даже дышать трудно от боли в ребрах и плечах. Затем через пару дней боль расходится, и дальше можешь косить до вечера без боли. Раз, раз, раз…
– Хильд, Хильд, Хильд, – вертелось на языке Инги.
