Мужчины вспоминали, как три года назад, когда в Алдоге-крепости были кровавые дела, лучшие мужи подобрались, надеясь на что-то. Затеялись тогда переговоры, подолгу сидели старейшины, горячилась молодежь, зачастили гонцы по рекам из рода в род, поехали навестить родственниц в соседних племенах представительные посольства. Но затем новые руотсы пришли в их края, и жуткая слава бежала впереди них. Они явились огромные как горы, светловолосые и голубоглазые, быстрые и гибкие, как куницы, с глазами яростными, как у ястребов, и все поняли, что ничего не изменилось, кроме их имен. Кто не понял, отправился к праотцам. Теперь мало кто хотел рвать жилы в попытке отстоять свой край. Не подросло еще то поколение.
Люди Алдоги, урмане-руотсы, тогда установили мир, и никто не решился его нарушить. Приняли руотсы страшные клятвы от старейшин и лучших мужей, взяли в заложники их сыновей, и мир продлился. Вот и теперь все их ждали со дня на день, ибо какой же торг без людей моря. И пока женщины беззаботно торговались, мужчины посматривали на реку.
И они пришли, руотсы, на двух огромных лодьях с резными досками по краю бортов. Поставили палатки на своем старом месте, где ставили еще тогда, когда жили здесь лишь лесные люди, и где издавна был меховой торг. Пришли, как к себе домой, веселые и яркие, не боясь никого и ничего.
Следующие дни они принимали посольства, судили соседей в межевых спорах, слушали жалобы на трудную жизнь и принимали решения о давно оговоренной дани.
Старшие из ее рода тоже допоздна сидели с вождями руотсов, пытались выторговать послабление. Вернулись пьяные и злые, пряча глаза. А на заре во время общей сходки мужчин, когда метали жребий на молодых куниц, которых придется отдать руссам с
Подошла к ней, еще сонной, матушка, накрыла дочь своим телом и задрожала от тихого плача. Решилась судьба.
А по Лауга-йоги, по Медленной реке, шли на восток корабли других руотси. Шумели весла, скрипели уключины. Бежал зверь в леса, хоронился охотник в стороне. То Сигмунд, сын конунга гётов, вел корабли по Лауге-реке, вел на восток, в сторону озера Ильмери, держал путь на Хольмгард, что стоит у истока Олхавы-реки.
В дождливом воздухе над рекой звонко шла волна перекличек между кораблями. Полпути пройдено. На последнем корабле, где скиппером и стирманом был Хавард, объявили очередную смену, и гребцы, гревшиеся у очага, зашевелились, скидывая кожаные накидки.
Второй день пути оказался для Инги еще тяжелее. Прошлым вечером он даже не пошел посмотреть торг в устье Орьяд-йоги, где корабли Сигмунда встали на ночевку. Гребцы перекинули парус через опущенный рей, растянули его над кораблем от дождя, и Инги, промычав, что бывал тут с отцом не один раз, улегся, укрывшись овчиной и кожами. Старики Хаварда посмеялись над дренгом, но заставили его выпить эля, чтобы он наутро мог опять взяться за весла, прикрыли ему ноги, и тот мгновенно уснул. Под утро он увидел странный сон.
Под таким же небом – серым, дождливым – вели войну два конунга. Старый, воинственный, хранимый Дарителем побед, с одной стороны, и молодой, которого никто не хотел взять под свою защиту, с другой.
В сражении пал уверенный в победе, валькирия помогла ему отправиться в Валхалл, отдав победу молодому. Инги узнал события, особенно когда Одноглазый даритель побед уколол валькирию-ослушницу шипом сна и сказал, сверкая холодным глазом, что никогда больше она не победит в битве и что будет выдана замуж…
Огонь дрожащей стеной встал перед глазами Инги; казалось, что он почувствовал, как конь вертится под ним и тянет прочь в сторону от зарева, стоящего до самого неба… Там, за огнем, в ограде из щитов, под высоким знаменем спал человек в шлеме и крепкой кольчуге. Инги направил коня в дрожащую стену огня и понял, что он сам Сигурд – убийца Фафнира. Вот он соскакивает с коня и склоняется над спящим человеком в кольчуге и шлеме. Снял он шлем с воина и увидел, что это девушка. Она спала странным сном, и Сигурд вдруг понял, что дело в кольчуге, словно прилипшей к ее телу. Ведь он был сыном конунга и, значит, умел видеть скрытое. Он вспорол ее кольчугу, и она действительно пробудилась.
– Кто кольчугу рассек, кто сбросил руны сна, начертанные
– Сигмунда сын, рубил недавно мясо для воронов Сигурда меч…
А когда Сигурд сел рядом, она взяла рог, полный меда, и дала ему напиток памяти. Она назвалась Сигрдривой и была валькирией…
Инги давно проснулся и теперь с закрытыми глазами подбирал слова к тому, что ему привиделось. Это были те самые люди, которых он знал по древней песне о Сигурде, но этим утром он сам оказался и Сигрдривой, и Сигурдом. Озноб бежал по коже от такой удачи: одно дело заучивать и пересказывать слова скальдов прошлого, совсем другое – вдруг увидеть все глазами тех, на ком держится человеческая память.
