— … а я верю, что наш князь пасынок этрусского бога! — не сдавался молодой, нешуточно разволновавшись за судьбу брата. — Так что вернется мой Рид, не наговаривай! Проклянешь ещё, невзначай…
Пожилой же наоборот: полностью взял себя в руки и кривился. Саркастически.
— Как же это я смогу его проклясть, если сам «Великий» Рус Четвертый «благословил» этот поход, — язвительности слов Тода, могла бы позавидовать любая проторговавшаяся купчиха, завидующая удачливой соседке по лавке.
— Ну, Тод! Ох и вредный же ты старикашка!.. — отвечал Тид.
Вскоре, сами того не заметив, охранники въехали на «дворцовую площадь» — широкую мостовую перед большим двухэтажным домом. Хвала богам, они успели заметить скрывшегося в парадных вратах дворца Руса. На этом их миссия считалась законченной. До следующего выхода князя.
Гелиния перебирала текущие бумаги, подсовываемые вездесущим и как-то незаметно ставшим незаменимым помощником, секретарем Таганулом. Просматривала их, стараясь вникнуть в суть документа, а не путаться в туманных канцелярских формулировках, накладывала «величайшую резолюцию» или отправляла на доработку «сырой», по её мнению, указ. Она не замечала преданно-влюбленного взгляда молодого чиновника, который старался уловить любое желание княгини и исполнить его так, чтобы она продолжала оставаться в неведении о его услуге, будто бы «все исполнилось само собой».
Этого молодого человека — тиренца, бывшего раба какого-то гроппонтского вельможи, Пиренгул выделил лично. Он как раз отбирал людей для своего Альвадиса и нужны были не просто «руки», а мастера разных специальностей как вдруг попадается канцелярист — знаток «той пергаментной кучки, которая и цветом на дерьмо похожа!», — как часто в сердцах восклицал князь, внешне, впрочем, ничем своих чувств не выдавая. Не выдал и сейчас, когда поразился схожести парня, несомненно — тиренца, со своим блудным зятем. Разве только глаза у Руса отличались глубокой серостью, как у всех этрусков, а у Таганула были обычными, карими и не такими наглыми. А так, особенно если взглянуть мельком и не придираться к широким тирским скулам, — младший брат знаменитого Кушинарского князя, бывшего царя огромной Этрусии и прочая, и прочая, включая мужа любимой дочери. Подозрение о происках врагов: «И с этой стороны подобрались, сыны Тартара!», — вспыхнуло и схлынуло. Пиренгул спокойно передал новоприбывшего юношу на проверку Максаду. Лично ему, а не службе безопасности «в общем».
— Похож! — с ноткой восхищения прошептал коронпор. — Склонность к Силе?
Пиренгул, довольно улыбаясь, отрицательно покачал головой. Редко он видел своего друга таким пораженным.
— Хорошо… наш Исцеляющий ауру внимательно просмотрит, а я поспрошаю… в Гроппонте воспитывался, говоришь? Ошейным рабом был? А что ж бежал так поздно… — Максад рассуждал как бы сам с собой, ненавязчиво ожидая ответа от друга, уже поговорившего с «испытуемым».
Князь промолчал, хлопнул коронпора по плечу и вышел из кабинета «главного по безопасности», который, кстати, под свою службу занял целый кальварионский трехуровневый дом без окон — бывший склад какой-то дребедени, по заключению Руса — безвредной.
Парень оказался «со всех сторон чистым» и Пиренгул передал его в помощь тонувшей в бумажных делах дочери, упрямо не просящей у родного отца, опытного в делах государственного руководства, никакого содействия. Но, если честно, она справлялась. Сильно уставала, ошибалась чаще положенного, но управляла своим городом и долиной вполне разумно. А вот в канцелярии наблюдался бардак.
— Смею предложить тебе, княгиня, — притворно-витиевато заговорил Пиренгул, приведя парня к дочери, — этого молодого человека. Во всем Великом Кальварионе лучшего специалиста по канцелярскому языку, от которого не только у тебя зубы ломит, не найти… — последние слова князь проговаривал медленно: во взоре парня разгоралось такое неподдельное чувство, что Пиренгул тут же пожалел о своем решении. Даже успел обругать себя последними словами, перед тем, как обратил внимание на Гелингин: она оставалась абсолютно безразличной. Уж кто не заметил схожести помощника с собственным мужем, так это она.
«Ну и хвала богам! — успокоил себя Пиренгул. — А зятьку, кстати, урок будет, если доченька… тьфу, Предки! Простите своего потомка за недостойные мысли… но и пропадать от молодой жены — не дело!», — он понимал и принимал Русовские заботы по управлению Кушинаром, благодарил его за помощь в сохранении Тира — княжества с не до конца разбежавшимся населением, — за свой сохраненный венец, за саму жизнь спасенную в той нечестной дуэли; и все же, видя осунувшуюся дочь, был зол на зятя. Как бы ставя себя место мужа своей дочери, Пиренгул невольно соглашался: «Не дело бабе государством править — о семье забывать…», — но сердце болело за дочь, а не за него. Пусть зять и побратим бога, и пасынок, да пусть был бы даже самим Френомом! — дочь есть дочь…
