— Батюшка меня проклял. Матушка молится тайком. Только не знает, что я уже не живу.
Она хотела, чтобы он освободил ее от этой боли хоть отчасти, взял бы на себя, облегчил ей муку.
— Прости меня, Алена! — Он бухнулся коленями в воду. Выронил на дно острогу. Разодрал на груди петлицы кафтана. — Прости...
Он содрогался от рвавшихся внутри него с треском каких-то жил, перетянутых слишком сильно струн.
— Не помогают мне матушкины молитвы. — В ее голосе была смертельная усталость. — С тобою грешила, тебе и молиться за меня. Покайся, Митрофан. За себя и за меня. За всю жизнь свою ... Не то навечно сгубишь обоих нас.
С дрожащих губ его сползло трусливое и трясущееся:
— Не умею я!..
Она повернулась и пошла по камням прочь. Опомнясь, он вскочил, бросился за ней по воде.
— Не уходи, Алена!.. Пожалей меня...
— А ты меня пожалел хоть когда?
Не оборачиваясь она шла вдоль ручья и уходила все дальше. Он не мог догнать ее и терял из виду. Выбившись из сил, оскользнулся, рассек о камень лоб. Кровавая струя побежала вместо него вслед за исчезнувшим видением.
* * *
На лесную прогалину, поросшую белым оленьим мхом среди серых каменных кочек, выбежали с лаем две желто-рыжие собаки. Они удивленно остановились возле лежащего ничком человека, обнюхали. Человек был живой и неопасный. На прогалине была разбросана его одежда. Поджидая хозяина, собаки тщательно обнюхали и ее, а потом затеяли возню друг с другом.
Когда появился хозяин, псы, хвастливо виляя хвостами, показали ему находку. Лопарь-охотник, обвешанный спереди и сзади добычей — куропатками, глухариными тушками, — опасливо приблизился. Человек был не из саами и не из квенов. Слишком рослый, огромный, как великан Сталло. Только совсем голый. Он лежал, спрятав лицо во мху. Над ним висело облако гнуса, насекомые облепляли тело и жадно насыщались. На плечах, спине, ягодицах, ногах и руках обильно кровавились укусы. Не похоже было, что человек ранен или болен.
Охотник внимательно, не прикасаясь, осмотрел его грязную, порванную одежду и обувь, заглянул в деревянную бадью. Но так и не смог понять, кто этот человек и почему он так лежит. Где его поклажа, без которой не выжить ни в тайболе, ни в тундрах? Почему он без орудия? Только нож на древке — и все...
Что-то желтое блестело во мху недалеко от головы человека. Лопарь приблизился к вещи, потянул за цепочку. На ощупь это было как железо, но он никогда не видел железо желтого цвета. Круглая плоская вещь красиво сияла. На ней были рисунки. Почти такие же, как на священном бубне нойда.
Поняв, какую таинственную и опасную вещь он держит в руках, охотник задрожал. Он быстро и почтительно положил ее на мох, согнулся перед ней, встав на колени и коснувшись лицом ягеля. Мысленно попросил духа железного желтого сейда не наказывать его и отпустить с миром. Он не будет тревожить лежащего человека, не станет мешать ему.
Поднявшись, лопарь взмахом руки позвал собак. Если этот человек — кебун, звуки людской речи могут повредить ему. Но все же, уходя с прогалины, охотник в замешательстве посмотрел на странного чужака. Если он кикует и говорит сейчас с духами, которые увели его в свою страну, он должен был позаботиться о помощнике, который отгонял бы от него насекомых и лесных зверей. Ведь даже касание лапок комара или мухи может прервать его путь в мире духов. Что если он уже заблудился там и скоро попадет в страну мертвых?
От этой мысли лопаря затрясло. Он будет последним, кто видел кебуна в живых, и тот станет приходить к нему по ночам. Страх придал охотнику сил для поспешного бегства...
Митрофан очнулся от полузабытья. В эту темную яму его опрокинуло страшное отчаяние. Он был на самом дне ямы и погружаться дальше, зарываться с головой было уже некуда.
Он встал. Все тело, поеденное гнусом, зудело.
— Вот я перед Тобой, — сказал он, подняв лицо к небу. — Нагой и слепой. Что хочешь со мной делай.
Надо было одеваться. Посмотрев на свое исподнее, пошитое из тонкой, легкой для тела ткани, хотя и заскорузлое от пота, бросил в сторону. Надел порты, верхнюю рубаху и порядком обветшавший, оборванный кафтан. К поясу, с бархатом и серебряным шитьем, не притронулся. Шапки у него не было. А сапоги, подумав, сложил в ведро.
Расстаться с золотой гривной было тяжелей всего. Он заставил себя плюнуть на кругляш и втоптал его ногой в толстый слой белого мха. Босой зашагал в лес.
Но чем дальше уходил, чем острее тянуло, как пса на блевотину, обратно. Словно он был на привязи и хозяин тянул его за веревку к себе.
Он вернулся. Нашел во мху гривну. Спрятал под сапогами в ведре.
Позади осталось великое озеро норвежской Финлаппии — Инариярви. Впереди ждал огромный полуночный ледовитый океан.
