Оставшуюся до края этой холодной скалистой земли сотню верст он проделал почти легко. Как будто вместе с частью одежды сбросил с себя в том бору-беломошнике кандалы, отягчавшие плоть и душу. Не угнетал вид бесконечной серо-зеленой пустыни, открывавшийся с сопок. Не давило низкое оловянное небо, все чаще разражавшееся мелким дождем. Чрево не мучило, как прежде, полуголодным воем. Он привыкал к своей новой жизни.
Море начинало говорить со всяким приближающимся к нему путником задолго до встречи лицом к лицу. Сперва безмолвие пустыни наполнилось далеким гулом почти на пределе слуха. Потом небо зазвучало резкими голосами чаек. Скальные обрывы длинной морской губы были засижены тысячами гомонящих птиц. Травяной покров чаще сменялся мшистым или совсем голым камнем. В речушках, падавших в губу, ловилась морская рыба.
Митрофан узнавал эти места. Он был здесь. Когда? Год назад или вечность. С тех пор все стало иным. Теперь монахам, живущим в крепости, поставленной некогда новгородским воеводой Валитом, нечего опасаться ватажного атамана Митрия Хабарова. Нет больше такого человека.
Валитово городище высилось на двадцатисаженной скале, далеко выступившей в море. У подошвы ее был залив, удобный для причала судов. Митрофан стал забираться на скалу по единственному пути, ведущему вверх, сглаженному за многие годы ногами чернецов.
То, что он увидел наверху, внезапно напомнило о прошлой жизни. Оказалось, что она не осталась где-то далеко, напротив, опередила его и утвердилась на этом месте первой.
Крепость была разорена и совсем недавно. Толстые стены, сооруженные из валунов, были полуразрушены. Часть камней осыпалась в море. В центре городища когда-то стоял крошечный деревянный храм. Его сруб изготовили в Поморье и привезли сюда на лодьях. Монахи хозяйничали тут не один год и обживались надолго. Церковь была Никольская, как десятки других храмин и часовен по Мурманскому и беломорским берегам. Начинал их ставить еще сто лет или сто пятьдесят назад монах Евфимий из Николо-Корельского монастыря у двинского устья.
Колмогорский тиун Палицын говорил как-то, что монахи в диких краях утверждают московскую власть, делают государево дело, крепят порубежье. Митрофан поднял горелый обломок церковного сруба. На месте храмины была черная развалина в белых пятнах птичьего помета. Что могут монахи против воинской силы врага? Наверняка городище разграбили и разрушили норвежане из Вардегуса. Монахов убили или согнали с места. Скорее убили.
С другой стороны скалы над морем был недлинный и почти не опасный отлогий спуск в пещеру, где жили с десяток чернецов. Сверху площадка перед входом в пещеру была закрыта каменным выступом и едва видна.
Одолевая этот короткий путь, монахи опоясывались веревкой. Митрофан веревки не нашел и спустился так, медленно переставляя ноги, держась за скалу. Войдя в пещеру, он обнаружил мертвого чернеца, лежавшего со скрещенными на груди руками. Умер своей смертью. От голода или старости. Плоть ссохлась и не тлела в морском соленом воздухе.
Возле мертвеца Митрофан нашел доску с вырезанными ножом письменами. Он вышел на свет и под гул бьющегося внизу моря прочел: «Лето 7022. Пришли на бусах норвеги. Ожесточил Господь их сердца на рабов Божьих. Братию 8 человек зарезали. Церковь пожгли. Стены каменные обвалили, поднявши с буса градобойное орудие. Пещеру пограбили, святые иконы разбили и пожгли. Аз, мних Косма, недостойный венца мученика, пришел с рыбного послушания. Похоронил братию у реки, где был крест. Господь призрел, послал болезнь. Кто придет в место сие, возьми образ Пресвятыя Богородицы и молись. А плоть мою брось в море рыбам. Спаси Христос».
Митрофан перевернул доску. На него смотрела крупными, блестевшими, будто от слез, глазами Божья Матерь.
...Тело монаха он вынес на себе из пещеры наверх. Но нигде не нашел лопату. Видно, чернец забыл ее у реки, когда хоронил убитых. Вновь обходя развалины городища, отыскивая выемку в скале, где держали питьевую воду, Митрофан увидел, как по заливу плывут две рыбацкие ёлы — норвежские карбасы.
Он долго следил, как они входят в устье реки и пристают к берегу в двух сотнях саженей от Валитовой скалы. Наверное, рыбаки-мурманы бывали здесь часто. Монастырскую лодку, на которой монах Косьма исполнял свое рыбное послушание, забрали они.
Митрофан решил пойти к ним. Что могли сделать ему рыбаки? У них и оружия нет.
Они заметили его издали. Бросили разбирать сети, встали толпой в два десятка голов. Смотрели мрачно, удивленно.
Он знал несколько слов по-норвежски. Все они не годились сейчас. Он просто хотел попросить лопату, чтобы вырыть могилу для монаха. Показывал руками, что ему надо копать землю, изображал покойника.
— Русси?.. Аф клостерет фестнинген?
Спросивший норвежанин вытянул палец в сторону Валитовой скалы.
— Я, я. Русси. Оттуда. Дайте, черти непонятливые, лопату.
