— Мяндаш почти вывез Солнце на небо. Зимняя тьма над землей рассеивалась. Люди, олмынч-саами, выходили из жилищ и радовались свету. Но Каврай-олмак не сумел закончить колдовство. Мяндаш велел своим детям разбудить медведя. Талла залез на Сейдапакх, где сидел Каврай, и заревел. Каврай перестал грызть рог и от испуга закричал на медведя. В тот же миг золотой рог рассыпался в его руках. Колдовство Каврая больше не связывало Мяндаша, и он отвез Солнце в его зимний дом. Тогда Каврай убил таллу, который испортил его колдовство. С того дня волки и собаки, творения Каврая, враждуют с детьми медведя.
Колдун вспомнил про свою лебму и одним духом опустошил плошку. С громким звуком втянул в себя остатки.
— Из рассыпавшегося золота Каврай сделал бубен и натянул на него шкуру убитого таллы. Священная скала с тех пор зовется Куамдес-Коль-Пакх. Скала Золотого Бубна. На ней сидит бог Каврай-олмак, который дает кебунам силу.
— Скала Золотого Бубна, — медленно, словно пробуя слова на вкус, повторил гость.
— Бубен скрыт в ней, — хитро прищурился лопарь. — Ты не нашел его, Мэтар-Тан. Он хорошо спрятан.
— Я не искал его, Карнэсь.
— Ты не мог знать про Золотой Бубен. Ты не саами. Ты тайа, чужак.
— Для чего же ты открыл мне эту лопскую тайну?
— Дальше тебя она не уйдет, Мэтар-Тан, — мелко рассмеялся кебун. — Слушай, что еще тебе расскажу. На Скале Золотого Бубна встарь приносили в жертву пленников из воинов чуди. Это было, когда чудь шла нагоном на нашу землю и убивала саами. В обмен на жертвенную кровь Каврай-олмак давал кебунам и нойдам силу для одоления чуди. Саами плохо воюют оружием, но хорошо воюют хитростью. Духи помогают саами. Только войн давно не было. Чудь давно не приходит, не убивает. Пленной чуди у саами не стало. Бог Каврай не захотел в жертву олешков и ушел со священной скалы... Потом вместо чуди пришли люди рууш. Ты, Мэтар-Тан, рууш.
— Я не воюю с саами.
Гость провел ладонью по глазам, словно устал или снял налипшую паутинку. Помотал головой. Кебун удовлетворенно наблюдал за ним.
— Твой бог Крыст воюет через тебя. Ты большой человек, тайа. Сильный человек. Можешь поднять сразу трех... четырех саами. Но ты не смог сбросить в море сейдакедьке бога Каврая. Этот сейд пустой много лет, бог ушел из него. А ты все равно не сумел повалить его.
— Камень велик и тяжел...
Гость с усилием ворочал языком, чтобы произнести эти несколько слов. Кебун снова рассмеялся и потер ладони.
— Хорошо, что рууш Тэдорэт ушел и ты остался один. Но тебе надо было уйти с ним. Наши боги не хотят, чтобы ты жил здесь. Я спрашивал свой куамдес, какой жертвы хотят боги. Сайво ответили — тебя, Мэтар-Тан.
— Меня?.. Как же ты сможешь меня...
Гость снова тряхнул головой, прогоняя туманную пелену, вставшую перед глазами. Но движение вышло медленным и нелепым. Тело придавило к земле, будто на него навалился некто невидимый и огромный, вроде медведя: он не мог ни поднять руки, ни распрямить ноги.
— Ты опоил меня, Карнэсь... Лживый колдун...
Кебун легко подскочил на своих коротких ногах и приблизился.
— Карнэсь не лживый. Он делает и говорит то, что велят ему боги. Мэтар-Тан хороший враг, сильный, смелый. Саами будут помнить тебя, уважать. Карнэсь сделает так, что Мэтар-Тан не увидит своей смерти, не почует ее.
Он коснулся рукой плеча гостя и толкнул. Безвольное тело, слишком большое для лопской вежи, повалилось на оленьи шкуры.
...Тесная бревенчатая клеть, вроде бани. Дверь с низкой притолокой и мутное слюдяное оконце в два кулака, узкая лавка — ничего больше. Клеть заперта изнутри деревянным брусом в упорах на ободверинах.
Сквозь слюду видны тени, похожие на человечьи. Они двигались, уходили, возвращались. Приникали с той стороны к окну, тоже пытались высматривать. За дверью слышалось глухое копошенье, будто ворочалась тяжелая туша и пыхтела, царапала когтями доски.
Вдруг застучало, быстро, дробно, как птица клювом по дереву. Дверь сотряслась — кто-то навалился, пробуя на прочность. И раздался знакомый, казалось, давно забытый голос:
— Открой, Митрофан!
Нет, его нельзя забыть. Эти воспоминанья об омерзительном, поганом, нечеловеческом невозможно сложить на самое дно памяти и там сжечь. Они будут всегда мучить его душу. Это то дерево, на котором он распят. Дерево лютых грехов и сотворенного им зла.
— Уходи прочь, Равк. Я не открою тебе. Ты не войдешь ко мне снова. Убирайся, погань.
В дверь начали бить — резко, гулко, размеренно. Как бревном или обухом топора. Но если бы у них был топор, они прорубили бы доски, а не глухо ломились. Нет у них ни топора, ни иного железа.
— Ты все равно впустишь меня, человек. Без меня ты никто — ничтожная вошь, грязная слякоть, смердящий отброс. Дай мне войти к тебе, и все изменится.
Тяжелые удары в дверь напоминали другой звук, который он слышал не раз. Они становились то тише и глуше, протяжнее, реже, то громче и резче, учащались, теснились чередой.
— Отойди от меня, сатана. Перестань бить в свой адский бубен. Я не пойду на твой зов!
— Недолго ты вытерпишь... — прошипело снаружи.
Митрофан запечатал прыгающую в петлях дверь большим крестом.
