Вскоре протока сузилась до того, что пришлось поставить весла торчком и грести стоймя. Руками разводили длинную жесткую траву, проплывали под навесом согбенных берез и ракит.
Уже белел впереди озерный просвет. Протока снова стала шире, свободнее. Ляйне оборотился к головному карбасу и ладонью зажал рот.
— Умолкли все! — вполголоса велел Палицын.
— Ловят там, у острова. — Лопарь показывал веслом в сторону, на лесную гору-вараку, закрывавшую озеро по правую руку. — Когда лов, нойд ничего не делает, ждет на острове. Потом вытянут сети, нойд принесет пальв и будут варить рыбу. Надо плыть на остров. Нойд увидит много рууш с оружием и не сможет отдать Воавр духам озера.
Не ожидая ответа, он погреб к устью протоки.
— Третьяк!
Четверо служильцев выпрыгнули из карбаса и побежали по мелководью за лопской лодкой.
— Стоять, леший, тпру-у!
Выдернули весла, сгоряча навесили лопину оплеух и сбросили в воду, лодку закинули на берег.
— Без приказу не суйся вперед начальства.
Зачалили карбасы, потоптав прибрежную поросль. Рассыпались у подножья вараки, вздымавшей на себе редколесье. Палицын с несколькими людьми полез в гору. Остальным велено было огня не разводить и ублажать голодное брюхо всухомятку. Мокрый Ляйне, монах с четками и проворный Васята тоже вскарабкались на вараку, засели в кустарнике.
Святое озеро раскинулось как на ладони. Оно было сплющено с боков лесными берегами и тянулось далеко за окоем, вроде долгого речного плеса. В полуверсте от вараки посреди озера торчал ладный островок — ровный, круглый, с тремя темными вековыми елями и россыпью валунов.
На островке были люди. Перед елями горел огонь, в котле что-то варилось. У костра на камне сидела лопарка в длинной рубахе из белого полотна, явно выменянного у поморов. Две другие лопарки чесали гребнем ее длинные светлые волосы и украшали.
— Воавр! — вытянул руку Ляйне. Потом показал на мужика в пестро расшитой рубахе-юпе, возившегося с лодкой на берегу. — Нойд Кипчульдыш.
На рябистой глади озера вокруг островка передвигались кожаные суденки лопарей. Их было меньше десятка. Рыбаки уже начали вытягивать из воды сети. Обрядовый праздничный лов происходил в молчании — вода и ветер не доносили ни слова.
— Накроем идольских служителей, боярин! — сверкая глазами, заторопил Палицына Васята.
— Чем накрывать будешь, босота? — ухмыльнулся Третьяк. — Кадило-то не прихватил.
Готовое вырваться из глоток ржанье остановил взглядом Палицын.
— Ждать, — коротко велел он.
Оставив на вараке сторожу, Афанасий спустился к берегу. Сжевал поднесенные пироги, запил пивом. Скинул в траву кафтан и растянулся. Скоро стал похрапывать.
На верхушке горы изнывали от бездействия лопарь Ляйне и помор Васята Михайлов.
— Отче, молишься?
— Молюсь, чадо.
— А чего ждем-то, знашь?
— Когда совершится беззаконие.
...Алтарник первым кувырком слетел с горы.
— Боярин! Нехристи девку повели на заклание! Сейчас убивать начнут!..
Он тормошил спящего, пока тот не отпихнул его кулаком в грудь. Палицын, зевая, не торопясь отправился на гору. Навстречу ему спускался Третьяк.
— Плыть же надо!.. — растерянно проговорил Васята. — Остановить их. Утопят ведь девку...
— Тебе что за печаль, Васька? — окликнули его служильцы. — Велика беда, язычницу к бесам отправят. Нешто они люди, лопяне твои, топором тесаные? Колдуны-то небось их из камней делают.
— Эх вы, — кисло укорил алтарник. — Сами вы нелюди.
И не зная, куда пойти, за что браться, он сел в траву, закручинился.
Афанасий Иванович с Третьяком наблюдали с горки, как нойд привязывает лежащую в лодке девицу и обкладывает ее камнями. Лопарка не противилась и казалась неживой.
— Женки ее зельем дурманным из котла опоили, — пояснил Третьяк.
Прочие лопари стояли полукругом на берегу острова и тянули песню. Ее обрывки ветер носил над озером, забрасывал на вараку.
Нойд спихнул в воду лодчонку, увитую водорослями и кувшинками, сам прыгнул в другую. Жертва плыла впереди — узкое, как гроб, особо сшитое для ритуала суденко толкал жрец. Позади нойда работал веслами гребец.
— Эй, паря, — позвал Палицын служильца, — беги вниз, пусть наготове будут... А где этот... лопский жених? — спросил он Третьяка.
Ни лопаря, ни монаха на горке не было.
— И на берегу их нет.
— Сбежали!.. — походный голова выругался.
— Да вон же они, Афанасий Иваныч! — задохнулся от возмущения Третьяк.
На расстоянии полета стрелы от вараки неслись из лесу к воде оба беглеца, нахлобучив себе на головы кожаную лодку. Пробравшись через высокие травы, опрокинули ее на воду, быстро забрались. В руках монаха заходили ходуном весла.
— Через лес путь скоротали, — объяснил и без того ясное Третьяк. — Задери их безрогая корова.
Лодка жреца тем временем остановилась. Нойд перегнулся через борт и ножом прорезал кожаное днище посудины, в которой лежала жертва. На отчаянные и грозные вопли Ляйне он не обращал внимания. Даже не повернул головы.
Молодой лопарь от страха за девушку чуть не прыгал в своей лодке, отчего та хлебала воду и мало не опрокидывалась.
— Не успеет, — заключил Третьяк, азартно следя.
