— Дак с Онеги я, в подкормщиках хожу. На Мурмане промышляем, на Кегоре, у Варяжского-то заливу, торгуем с варягами, рыбу им продаем, — бойко рассказывал помор. — Там оне меня и приметили, оттого что наречье ихнее понимаю и пути морски знаю. Лет дванадесять тому, ешо когда зуйком плавал, на Тенуе-реке попленили меня, в холопи продали. В Тромсе пяток лет прожил, молвью чужой разговаривать стал. А там нашу лодью у пристаней увидал да в ноги мужикам кинулся, чтоб укрыли и вывезли до родной стороны. А кличут Иваном.
Афанасий Иванович потерял интерес к мужику и спросил норвежца, легко ли, трудно ли доплыл он от Вардегуса до Колмогор. Услыхав вопрос, иноземец отчего-то развеселился и долго-долго отвечал. Толмач сложил его рассказ в несколько слов:
— У Терского берегу чуть не потопил нас окаянной поп-гробовоз. Нагнал погоду, да шняка-то норвецкая чуть на луду не села. Знашь, боярин, про того попа, что округ Мурманского Носу в карбасе ходит? Присмирил бы ты его, что ль... Беда на море от него.
Желто-восковое лицо Палицына начало приобретать темный, зеленоватый оттенок.
— Худо тебе, Афанасий Иваныч? — обеспокоились колмогорские служильцы, присутствовавшие на приеме. — Погнать иноземцев до другого разу?
Палицын, оправившись, отринул рукой их заботу и велел норвежанину сказывать, зачем пожаловал в русские пределы. Гость принял надменно-напыщенный вид и разлился долгой речью, которую тут же подхватывал толмач, урезая втрое:
— Датское величество король Христьян устами, значит, фохта Вардегуса Ульфа Кнутсена и его подручного передает тебе, боярин, свое недовольство. А через тебя царю и великому князю московскому Ивану Васильевичу, всей Руси владетелю. — Тут мужик запнулся, почесал в затылке и покачнул головой. — Ишь ты, как поет-то... И зачем же это оне так?.. Говорит, не по нраву им, что на мурманском рубежу монастыри русские поставлены, на Коле-реке да на Печенге. Имеют желание, чтоб монастыри те исчезли вовсе, потому как... анде, прости Господи... землю всю ту мурманскую почитают своей, варяжской. От же аккулы зубатые!.. Испокон веку, говорит, оне дань берут с лопского племени ажно до Поноя-реки. И русские, говорит, то признают, зовя лопское море Мурманским, то бишь варяжским... Известно у них, что ты, боярин, имеешь власть над всем поморским да корельским краем и с монастырями теми беззаконными управиться можешь...
Мужик, вынув из пазухи тряпицу, утер с шеи пот. Служильцы возмущенно гудели. Палицын думал.
— Это дело царское и митрополичье, а не мое, — наконец вымолвил он.
Норвежец, выслушав, коротко кивнул, затем попросил разговору с глазу на глаз. После нового раздумья наместник изволил. Отправил вон из клети служильцев и подьячего с бумагами да перьями. Норвежские слуги тоже убрались, оставив малый сундук.
— Ихнее датское величество не хочет рушить дружбу с московским царем и великим князем, — затолмачил снова помор. — Хер Хагстром просит тебя, боярин, принять... А не то, говорит, им, варягам, придется силой те монастыри разорить, монахов выгнать али животов лишить. — На крышку большого сундука легли три туго набитых кожаных мешочка из малого ларца. Норвежец развязал один, показав, что тот полон серебра. — И ты бы, боярин, приняв оное, порешал б это дело миром. Велел бы монахам уйти с тех мест и боле там не приживаться.
Афанасий Иванович выслушал это, сидя в наклон, низко опустив голову. Наконец распрямился и неторопливо проговорил:
— Так ты, деревенщина норвецкая, коновал неотесанный, хочешь меня, государева большого дворянина, наместника двинского, мздою купить?.. Не переводи! — рявкнул он мужику, со страху давно взопревшему и взмокшему.
Хагстром невозмутимо ждал ответа.
Палицын поднялся с кресла, постоял в раздумьи над сундуком. Затем подхватил все три мешочка и переместился с ними к окну, забросил один за другим в выдвижной короб поставца.
— А что, хер... как тебя там... опробуем твое хваленое вино за трапезой?
...Под бренчанье гудков и трели рожков, отпихивая скоморохов-песельников, Палицын со смехом вывалился из трапезной в сени. Прикрыл дверь и поманил пальцем колмогорского боярского сына Гераську Сухоничева. Дохнул на него резким запахом иноземного пойла, распорядился:
— Поить датского посланца далее, до изумленных глаз. Да не варяжской водкой. К этой дряни он привычный. Меду наливайте, самого крепкого. Назавтра отправить восвояси. Кормщика ему другого сыскать. Этого... толмача онежского... взять под замок, не выпускать. Головой отвечаешь. Есть у меня подозрение... что лазутчик он норвецкий. Опосля разбираться с ним стану...
