Сквозь щель между дверью и ободвериной были видны резная спинка стула да голова и плечи сидящего человека — двинского наместника. Тянуло дурным запахом жженой кожи, и хорошо был слышен голос. Этот-то голос и вынудил слугу-паробка в почтительном удивлении замереть за дверью, согнуться вдвое и приникнуть глазом к щели. Ибо привычки разговаривать вслух с самим собой Афанасий Иванович не имел, а никаких гостей в доме не было, ключник с утра в отъезде, и служильцы со двора в терем нынче не званы. Бабам же и девкам проникать в служебную клеть настрого воспрещалось.
Но второго, отвечающего голоса отрок не слышал, как ни старался, пристраивая к щели ухо. С кем же боярин бает?
— ...Почему мне верить тебе?.. Да, помог. Один раз... два раза. Прежде от меня не требовалась служба в оплату... Зачем мне этот дикий поп?.. Должен быть наказан?.. Утопи его в море, чего проще... Мои люди уже пытались взять его... Не смогли... В море тонет столько народу, почему его не берет?.. Хорошо... Хорошо, я пошлю за ним... После этого ты сделаешь, как я хочу... Устюжским наместником... Нет. Вологодским. А после — думным дворянином... Жену другую, молодую... Аграфену в монастырь... или в могилу... как хочешь...
Палицын смолк. Заскрипел стул, наместник, вставши, пропал из виду. Паробок, забывшись, так и эдак прикладывал к щели глаза, чтоб увидеть его собеседника.
Дверь внезапно ударила его в лоб и по носу, швырнула на пол. Тут же вскочив и держась за нос, отрок вытаращенно, сквозь слезы прогундосил:
— Велено доложить, хозяин. Василий Иваныч Палицын с Обскова зимовья ныне вернулси, на дворе со дворскими тебя дожидает.
Хлюпнув, он попытался заглянуть мимо наместника в клеть.
— Гостям велишь ли стол крыть?
Афанасий Иванович взялся за длинные волосья паробка, крепко намотал на пальцы и оттянул назад.
— В следующий раз велю посадить тебя голым задом на муравейник... — Отпустил, приказав: — Брата ко мне звать. Стол на двоих в трапезной. Никого более тут нет. Пшел! — Напоследок ногой дал паробку тумака.
...Афанасий ждал в горнице, белым камчатным утиральником перевязывая запястье. Васюк, едва войдя, бросился обниматься.
— С рукой-то чего? — возбужденно выспрашивал он, осматриваясь. — И что за вонь у тебя, братка?
Он потрогал жженый кусок шкуры на медном блюде посреди стола, схватил гривну на цепи, лежавшую возле. На золотом кругляше буровели пятна свежей крови. Те же пятна были на скобленых добела досках пола. Афанасий молча и жестко отобрал гривну, бросил в скрыню, замкнул на ключ.
— Чего это? — не успел понять Васюк. — Откуда у тебя?
— Порезался невзначай, — ответил старший на предыдущий вопрос, а последние будто не услышал. И сразу перешел на укор: — Тебе когда велено было назад быть? От службы я тебя уволил до прошлой осени, ты опоздал почти на год!
— Ну прости, Афоня. Хотел осенью с покручениками купца Ревякина вернуться, да море льдом раньше сроку заволокло, не пробились. Зимовать пришлось. — Он помог брату затянуть узел на руке. — А сколько я тебе зато расскажу, ты столько ввек бы не услышал! Как мы с вайгачскими идольскими болванами воевали, как от сухой грозы в море чуть не погорели, — смеялся Васюк, — как обская самоядь нас пограбить хотела, а мы их отгоняли...
— Потом расскажешь, — перебил Афанасий. — Вовремя ты объявился, Васька. Мне верный человек нужен для дальней службы. Пойдем за столом обговорим. Заодно опробуешь норвецкое вино, которое мне привезли, сущий вырвиглаз...
— Да меня уж купец Гусельников так отпотчевал, что больше не полезет. На радостях, что лодья его цела вернулась да полная меховой рухляди, чуть не сам с ложки каждого кормил. Я-то лишь на миг заглянул к ним, а ушел с набитым брюхом. — Васюк, шагая за братом, никак не мог остановить смех. — Назавтра опять звал. Нижние посады дня три теперь гудеть будут.
— С мужичьем и купчинами себя ровней ставишь? — обрезал старший Палицын. — До полусотни годов дожил, а все как щенок беспородный. Ни имения, ни дома своего, ни женки.
Васюк стерпел поношение.
— А я, Афоня, вот что там, на Оби, решил, когда у меня от зимней скорби стали зубы выпадать. Думал, упрошу тебя отослать меня в Москву, а там челобитье государю подам, чтоб отпустил меня со службы в монастырь. Мне, Афоня, книжное сказанье про Обскую землю составить теперь надо да по грехам моим молиться...
Палицын-старший так резко развернулся, что Васюк прянул в сторону, к стене. Там его и прижал братний кулак, упершийся в грудь.
— Не грешней ты меня. В море сходишь, дело мое справишь и отпущу на все четыре ветра, как тут говорят. Иди хоть в монахи, хоть в попы... — Афанасия затрясло. Кровь отхлынула от лица, рот перекривился. Он с усилием процедил: — А попа мне привези.
— Какого попа? — Васюка тоже стало подтрясывать от поднимавшейся обиды на брата. Год не виделись, мог ведь и вовсе не вернуться, сгинуть в море или в дикой Обдории — а у Афанасия Ивановича ни единого доброго слова для родного человека не нашлось. Мало того, выдохнуть не давши, гонит куда-то прочь, снова в море...
— Окаянного попа.
