Дядька Онисим громогласно вознес хвалу Николе Угоднику и преподобным отцам соловецким, Зосиме с Савватием.
— Куда ж это нас вынесло, а, Онисим? — спросил кормщика Васюк Палицын, служилец при наместничьем дворе в Колмогорах, отпросившийся прошлым летом сплавать на Обь с поморами.
Корабельный вож, приставя ладонь к глазам от ветра и водяной пыли, осматривал окоем. На закатной стороне, ближе к полудню, проглядывала сквозь мглистую морось высокая гряда земли.
— Да будто бы Мурманской берег тут уже пошел. Вишь, пахты ровнехонько стоят. А ближе к ним подойти — на полсотни сажен к небу вздынутся. Точней тебе, Василий Иваныч, покуда не скажу.
— Это что ж, через все Горло перемахнули? — изумлялся Васюк.
— А и не то быват, — невозмутимо отозвался старый кормщик. — Бывалочи от Святого Носу по убылой воде на Новой Земле оказывались, верст за полтыщи. Сповезет, если у Колгуева острова остановит, да тоже не близь.
— Тяжка жизнь у поморов, — вздохнул Васюк. — Испытал я с вами за год всякого.
— Не всяк потянет наше бытье, — согласно покивал дядька Онисим и сбоку глянул на служильца хитрым глазом. — У нас как говорят. Портно сыро, дак брюхо сыто. От себе добавлю — и душе спасенье в трудах наших потных... Вот тебя, Василий Иваныч, все выспросить хочу, да случая не было. Ты чего ж с нами на Обь-то подался, заради какой корысти? Зверя наравне с прочими бил да все другим роздал, торговлишка, знать, тебе не впору. Об чем тогда ты с зырянами все толковал там?
— Не за промыслом я с вами ходил, верно ты усмотрел. — Васюк стянул шапку, обнажив поседелую голову, и вытер мокрое от морских брызг лицо. — Вызнать хотел, знают ли те обские зыряне путь в Китайское царство, реками или морем. Оказалось, не ведают. Не слыхали даже.
— Ты о том не тоскуй, Василий Иваныч. Земля за Камнем просторна, на восход далече идет, народцев там разных, самояди идольской, мно-ого живет. Кто ни то знат про твой Китай. А зыряне-то что. Оне в своем Обском погосте мало чего ведают. Про малгомзеев оне тебе сказывали? По-ихнему это значит — крайний народец, за малгомзеями, значит, никого дальше нету. Ан врет их молвь, есть и за малгомзеями земля и люди живы. Есть велика река Ислендь. Дай-то сроку доберемси и до нее, промыслы там обоснуем...
— Дядько Онисим! Дядько Онисим! — Под ноги им сверзился орущий отрок-зуёк, залезавший на щёглу для гляденья. — Человек в море погибат!!
— Ох ти! Где, Федорко? — Кормщик пошел вдоль борта, перебирая руками по краю и вглядываясь в дальние накаты волн между безымянной скалой и мурманскими пахтами.
— Вон он! — голосил мальчишка, тыча рукой. — Ай нет, опять пропал... Да вон же карбас! Снова показалси! В относе он, дядько, водой утягиват! Как и мы, бедовальщик!..
Поморы взволнованно следили, как в морских бороздах меж валами появляется и исчезает лодчонка, с расстояния казавшаяся игрушкой.
— Впрямь душа живая гибнет, — охал старый кормщик. — Да как же мы ему... Не подойти ведь нам...
Мужики молча размашисто крестились. Только зуёк Федька скакал меж ними зайцем, кричал, теребил за шерстяные рубахи и нерпичьи безрукавки.
— Зовет он вроде? — Васюк напрягал слух, уловив сквозь свист ветра далекий человечий голос. — Или поет?!
Поразившись услышанному, он посмотрел на Онисима и вовсе опешил, увидев, как стал спокоен и опять невозмутим корабельный вож.
— Дядька Онисим, он это? — как будто даже торжественно криком вопросил за всех Михайла.
— Он, ребятушки. Слышьте, псалом поет? Путь себе правит...
— Да кто? — чуть не накинулся на кормщика Васюк, один из всех ничего не понявший.
— Неприкаянный поп. Ну, так у нас его зовут-величают... Имени-то никто не знат. Который год с Корельского берегу на Мурманский ходит, туда да обратно. Бают, будто море к нему немилостиво... ветром противным всегда бьет, туманом кроет. А иначе глянуть — так и милость ему велика от моря-то. Через сколько взводней да осенних бурь, да сквозь льды прошел невережен...
— Зачем?! — остолбенел Васюк.
— А кто знат. Умом тронулси с горя. По жене мертвой затосковал да рассудком-то и съехал. Жену в гроб, а гроб в карбас, и сам туда ж. В море пошел беду бедовать, так доныне и ходит.
— Его же остановить надо! — загорячился Васюк. — Вынуть из моря да на руки кому отдать, женку по-христиански схоронить. Она ж тлеет!.. Пошто соловецкий игумен либо прочие духовные не озаботятся оным непотребством?
— Дак пробовали вынуть, — отчего-то усмехнулся Михайла. — Море не отдает.
Палицын, ошеломленно озираясь, отправился на корму, откуда еще можно было видеть выныривавшую из волн и снова в них прятавшуюся посудину, в которой безумный поп возил по морю мертвую жену.
* * *
