Он снимал с себя ризу в алтаре после обедни, когда в храм вернулись бегом два отрока, крича отца Василья. Расходившийся из церкви народ узрел попадью в непотребном виде у жердяной изгороди иерейского дома — простоволосую и босоногую, в исподней рубахе. «А дурака-то моего не видали? Скоро ль домой пожалует? Я уж ему подарочек на праздничек сготовила». Однако при виде мужа, выбежавшего на зов из храма, забилась в крике. Ругалась опять на его бороду и подрясник, на епитрахиль, которую не успел снять. «Уйди, постылый! Пропади пропадом, окаянный! Зачем сожрал свой хлеб с вином, теперь от тебя огнем разит!..» Тогда-то ему и стало все ясно. Тогда-то прозрел наконец от своей слепоты — и испугался.
Трое мужиков насели на Агафью, рычащую не своим голосом, и едва могли удержать, пока он бегал за святой водой и кропилом. «Ой, жжется! сгорю!.. Больно мне, проклятый поп!» Вода присмирила ее на время. Он сорвал с шеи епитрахиль и накрепко стянул ею руки Агафьи. Несчастную понесли в церковь. Пропустив в притвор нескольких мужиков с дьяконом, державших ее, он захлопнул двери перед толпой ошеломленных керетчан, ринувшихся было следом, запер на крюк. Не глядя на жену, ушел в алтарь. Там опустился на скамью и застыл в отчаянном смятении. Вспомнил предостереженье Феодорита и строгий наказ — если что, бежать немедля к старцу либо на Соловки. Но как везти Агафью и вот это... то, что сидит в ней, говорит ее устами, бьет ее припадком, так что и троих дюжих мужиков мало. Сколько же дней в пути смотреть на это, мучиться от страха за жену и бессилия помочь ей, терпеть вражий глум над собою. Кто такое выдержит!.. Нет, надо действовать теперь же. Главное, верить, что Господь поможет и все получится.
Он решительно встал, надел запасную епитрахиль из ризницы. В старом, закапанном воском требнике отыскал чин изгнания нечистого духа. Испросил помощи перед иконой Георгия Победоносца, во имя которого была священа церковь. Всадник на коне пронзал змия копьем, словно подавал пример, укрепляя отца Василия в его намереньи. На жертвеннике лежало другое копие — которым он совсем недавно резал и раздроблял священный хлеб для причастия. Он взял его для совершения чина.
Крики и вопли заполняли храм. Он открыл врата и вышел на солею. Агафья извивалась на полу, сбрасывая с себя мужиков, обливавшихся потом. Дьякон дрожащим голосом читал над ней покаянный псалом. «Поставьте ее на ноги!» Волосы свисали ей на лицо, рубаха разодралась, обнажив плечо. Она смотрела на него с ненавистью.
«Раба Божья Агафья, я обращаюсь к тебе. Слышишь ли меня?»
«Не слышит», — с гримасой злобы выплюнула она.
Затем черты ее стали искажаться — плавились, словно глаза у него заволокло влагой, отливались в нечто иное, нечеловечье. И вместо лица жены, хотя бы изуродованного беснованием, он увидел морду. Ту самую, которую узрел когда-то давно на гребне волны в бушующем море, глубоко отпечатавшуюся в памяти. Бесовское рыло открыло пасть и, язвя его дьявольской усмешкой, проговорило: «Что, Васька, вот и встретились с тобою».
Снова, как тогда в море, он не услышал собственного крика. Крика ярости и гнева. А когда опомнился, Агафья с вонзенным в горло копием оседала на пол.
И когда он сидел, клонясь долу, над ее холодеющим телом, над ухом у него раздалось торжествующе-глумливое: «Какой ты теперь поп, Васька? Ты разбойник и душегуб!»...
Отслужив сороковины по жене, он запер храм и отправился на Мурман, в Колу. Там Феодорит принял под свою епитрахиль кающегося убийцу, который и сам стал как мертвый. «Грех твой, сыне, страшен, ибо жена есть одно целое с мужем. Ты не ее только смертью поразил, но и себя». Старец опустился на колени рядом. «Положи-ко руки мне на шею... Грех твой на себя принимаю. Вместе отмаливать будем. А ты — бери жену и ступай с ней в море...»
Поп Василий вздрогнул, очнувшись от воспоминаний. В борт карбаса уперлись два багра, столкнули его в воду.
— Заснул, убогий? — смеялись Феодоритовы монахи. — Греби с нашего острова. Да смотри, не возвращайся больше.
Он взялся за весла и направил карбас к другому берегу. Там виднелись домишки Кольского погоста, где у бывших его прихожан можно было разжиться реской — лопскими лепешками из сосновой муки.
Демон, давно воюющий с ним, ныне ополчился и на Феодорита, разделившего тяжесть его греха.
* * *
Городовой колмогорский служилец, сидевший впритык о борт, потолкал дремлющего рядом на дерюге Аброську.
— Живешь, паря? Не спишь?
— Не сплю, — сонно отозвался подкормщик. — Живу. Чего тебе, служба?
Вечереющее небо заливало морскую даль всеми оттенками красного с изумрудной прозеленью. Над самым краем океана лиловели прочерки длинных тонких облаков. Море дохнуло прибылой водой, заодно натянув с полуночной стороны студеный воздух. Лодья тихо колыхалась на причале у острова Сосновец, пережидая приливную волну.
— Ну вот скажи. А чего ему, попу этому, ветер-то всегда противный и непогодь, коли дело Божье?
— Знать, надо так, — не раздумывая, сказал Аброська и сел, подтянувшись к борту. — Ты в море-то бывал?..
— Бывал.
