Весла все трудней пробивали мерзлое месиво, звонкий шорох колышущихся на воде льдинок становился все глуше. Лед вставал, грозя запереть в смертельной ловушке карбас. К утру его могло раздавить в щепы. Но к утру в нем не осталось бы и живого человека. В зимнем море можно выжить только ворочая без продыху весла, согреваясь непосильной работой, никак иначе.
Поп Василий со стоном толкнул карбас веслами в последний, как он думал, раз и ослабил напряжение рук. Замер без движения, низко опустив голову. «Вот и все, Агафья. Кончено... Дадут ли мне увидеть тебя
Ему помстилось, будто прямо над кормой лодки взыграл сполох, не красный, как те, дальние, а молочно-белый. Он медленно поднял голову. Но сил изумляться не было. Закрывая собой гроб, в карбасе стояла Агафья. Светлая, спокойная, родная. «Еще не кончено, Вася. Я помогу тебе».
Она подошла и, перехватив весло, оторвала от деревяшки его застылую длань, уселась рядом. Они стали грести в четыре руки, и спаянный лед с хрустом поддавался их двойному усилию. Карбас снова пошел вперед. «От тебя идет тепло», — все же удивился он. «А как иначе. Я ведь живая, Васенька».
Она пробыла с ним до тех пор, пока карбас не вышел из ледового плена на открытую воду. И сразу ушла, не простясь. Но зачем было прощаться, если теперь он знал — Агафья всегда здесь, с ним...
Воспоминанье улетело, оставив ощущение тепла и света. Поп Василий огляделся, отыскивая путеводные приметы. Мурманские скалы по правую руку гомонили на тысячу ладов птичьими голосами. Впереди на море горбились островки, прикрывавшие вход к устью реки Иоканьги. Еще дальше протянулся на север плоский зеленый рог Святого Носа, длинная полоса земли, отделявшая Мурманское море от Студеного.
Что-то было необычное. Куда-то подевался привычный свист ветра в ушах. Дали были ясны, прозрачны. И небо — когда он в последний раз видел такое небо? — поливало морские воды лазоревым сиянием и в ответ ловило свое синее отражение. Солнце... Оно просто было. После трех лет скрытного, где-то там, существования.
Он вдохнул полной грудью воздух, донесший от земли теплый запах цветущих тундр. Откуда-то родилось знание и чувствование, что его морское скитанье подходит к концу.
Поп Василий оставил весла и нашарил под скамьей клещи. Один за другим выдернул четыре гвоздя, державшие верх гроба. Подождав и успокоив сердце, отодвинул крышку.
Агафьины мощи уже не издавали мертвый запах. Плоть ссохлась и затвердела на костях, просолившись морской солью. Черты лица можно было узнать. Наклонясь, он поцеловал ее в когда-то белый, а теперь посеревший плат на лбу.
Опустился возле гроба на скамью.
— Вот и прошли мы с тобой наше испытанье, Агафьюшка. Воистину теперь мы с тобой двое в плоть едину стали. Ты во мне — кость моя, ребра мои, остов мой. Я — мышца твоя, сила и воля твоя... — Он задумался. — Знаешь, отчего мне прежде жизнь легка казалась? Душа была как дерево просохшее, гладкое, просмоленное, влагу в себя не берущее. Ни занозы, ни царапины, чтоб воде внутрь проникнуть. Теперь смолу содрало, занозы торчком встали. Разрыхлилась моя древесина, живительной водой набухла, слезами земными пропиталась. А ведь не тяжельше ничуть стала. Обратно тому — кажется, так легка теперь, что вот сейчас встал бы да и по волнам пошел бы, аки посуху... Однако плыть нам с тобой дальше надо. В Кандалакшу, думаю. Там искать старца Феодорита...
И ветер задул попутный, подгоняя карбас в корму.
6
Долгий Святоносский мыс поморы издавна одолевали волоком в самом узком месте. Огибать его кругом смельчаков давно не сыскивалось. Там, где сходились два моря, человеку делать было нечего, ибо несхожие ветры и течения рождали в том месте встречные и поперечные волны-сувои, боровшие друг дружку, а страшные водовороты прибылой воды могли легко проглотить самую большую лодью.
Однако и здешний волок имел дурную славу губителя кораблей.
— Мартьян, отчего губа зовется Лопское становище? Там лопари живут?
Васюк Палицын, потный и в расхристанном кафтане, наравне с мужиками и служильцами толкал лодью по волоковым бревнам, недавно смазанным жиром.
— Жили когда-тось. Отчего, думать, Василь Иваныч, Нос-то Святым прозывается? Требище у их было на самом конце Носа, болваны-от каменны стояли. Святое, значит, для их место. От того и пошло. По-ихнему Сейднярк, Святой Мыс... А я так думаю — испоганили они губу-то. От ихнего колдовства завелся там червь грызущий, неусыпающий. Або нигде боле такой твари у нас на море нету, окроме тут.
— Что за червь неусыпающий? — изумился Васюк. — Такой только в преисподней водится, по Писанию.
— А сам увидишь. Тока надо нам, Василь Иваныч, губу эту наскоро миновать, чтоб потом в море-то на досточки не развалиться от проклятого червя.
