— Море — оно душу чистит. Кто в нем тонул хоть един раз, тот знат. Женка твоя пол в избе скребет дресвой?
— Зачем женка. Девки-прислужни скребут.
— А. — Аброська сообразил свою оплошку. — Ну а море ветрами да непогодью нас скребет, отмыват. Трудами великими Богу работам. — Подкормщик осенил себя крестом. — А когда шуга в предзимье идет, ты на море был?.. — Служилец покачал головой. — То-то не был. У нас от Димитрия Солуньского до Николы весеннего все суденки на приколе стоят. О конце зимы только на весновальной промысел ходят, зверя на льду бьют. А поп тот, слышь-ко, и средь льдов карбас свой ведет. Море-то оно целиком не замерзат — как вздохнет, так лед и ломится. А он, вишь, пути в разводьях находит, когда и солнце над землей лика не кажет... Страх, одно слово, — заключил Аброська и снова повалился на дерюгу.
Васюк Палицын, слушавший их разговор сквозь полудрему, напротив, расхотел спать. Опершись о борт, он смотрел на Терский берег, видневшийся темной полосой. Загрезилось ему, будто вот-вот покажется вдали мглистое облако непогоди, в котором борется с волнами и ветром рыбацкий карбас — не покладая рук спасает свою душу поп из Керети. Но греза обманывала. Вместе с кормщиком Мартьяном Палицын наверно рассчитал, где теперь мог быть керетский скиталец. Две с лишним седмицы назад он плыл в Колу, нынче должен идти обратно. Выходило, что сейчас он у Мурманского берега, за Святым Носом, никак не ближе.
Новая греза унесла Васюка далеко, к Корельскому берегу, к Керетскому погосту, где он никогда не бывал. Будто наяву он увидел, как исхудавший, с почерневшим лицом человек в поповской рясе тянет на волокуше гроб, выкопанный из земли. В одиночку, напрягая жилы, переваливает его через борт карбаса. Поодаль стоят толпой мужики и бабы с детьми, в страхе наблюдают безумие своего бывшего попа, ставшего убийцей. Кто из них разбирал — волею или неволею зарезал он бесноватую жену? Какие чувства владели им в тот миг — лютый гнев, боль, сострадание? Они видели только мертвое тело и попа-женоубийцу. И его кажущееся безумие, может быть, сочли страшной карающей справедливостью.
Не глядя на них, он на веслах отошел от берега. Обронил с райны парус и сел к кормилу. Но парус, надувшийся было поветерьем, скоро обвис и потянул совсем другой ветер, холодный, резкий, противный, принесший с собой дождь и мглу, поволокший карбас обратно к берегу. Жестокая догадка озарила лицо попа мрачным светом. Он сдернул парус, ослабил снасти и вывернул из паза щеглу. Бросил ее за борт и снова сел в носу карбаса на весла. Отныне зыбкое море будет ему твердью, непогодливое небо — кровом, а карбас... нет, не домом. Гробом, который очень скоро ляжет в свою морскую могилу — и кончатся мучения живого мертвеца.
Но море никак не хотело становиться ему могилой...
Васюка пробрало дрожью. Рассудок не мог вместить нечеловечью муку, которую кольский игумен Феодорит назначил невольному убийце в покаяние — возить с собой мертвое тело убитой жены.
Ему почудился запах тлена, сладковатый смрад разлагающейся человечьей плоти. Он взволнованно оглядывался, пытаясь понять, откуда веет мертвым духом. Запах становился сильнее, настойчивей, словно под палубой в лодье лежал невесть откуда взявшийся покойник. Васюк растряс спящего на корме корабельного вожа.
— Мартьян! Проснись! Чуешь запах? Откуда мертвечина?
Кормщик, сбросил кожух, в который был завернут, сонно потянул носом.
— Приснилось те, Василь Иваныч. Студеной дух, свежой. Повались-ко спать.
Васюк в заполохе перебудил нескольких служильцев. Никто не слышал мертвецкого запаха, который донимал его.
Он выпил две кружки холодной воды из бочонка и понемногу успокоился. Уселся на якорный барабан и стал смотреть в море.
В сотне саженей от острова проплыла на полудень огромная льдина, отколовшаяся где-то далеко в океане. На ней темнели туши то ли нерп, то ли морских зайцев. Васюк вспомнил леденящие кровь рассказы поморов, как на оторванных льдинах уносило через Горло в океан людей, ходивших вёснами бить тюленя. А зимами в Горле сущий ад — теснятся во тьме, скрежещут торосы, ледяные горы с громом напирают на берега, так что летом рыбаки находят иногда свои становые избы размолотыми в труху. Как же здесь плавать зимой?!
* * *
К ночи пал мороз. Пар, вырывавшийся изо рта, оседал на бороде, превратив ее в волокнистый лед и приморозив к меховой свитке. Ладони в тонких рукавицах давно не чувствовали весельного дерева, их попросту свело судорогой и разжать без страшного усилия было нельзя.
Еще днем, когда солнечный шар чуть повисел над морем и закатился обратно, шуга была похожа на разлитые в море комковато-водянистые сливки. В потемнях, озаренных бледно-красными сполохами на севере, рыхлое и подвижное ледяное поле стало быстро смерзаться. Алые отсветы ложились по сторонам кровавыми розливами.
