Мужик нехотя обернулся.
— Тебе не пожелаю того испытать.
Ко всхожему солнцу лодья Палицына вышла из пресных вод в соленые и побежала на морской простор.
5
— Проваливай, убогой!
Над монастырским островом в устье Колы ярились чайки, оспаривая друг у дружки рыбьи головы, сваленные кучей на дворе. Дух подтухшей требухи стоял крепкий, но даже через него пробивался тонкими струями запах жареной дичины.
— Нету Феодорита, ушел. И ты убирайсе. Иди, иди, Бог подаст.
Кряжистый помор в монашьей рясе заступил дорогу, не пускал дальше.
— А ты, брате, сказал бы мне, куда ушел старец. Да зачем ушел? Мне-то он в прошлый раз ничего не говорил, знать, не собирался никуда. Случилось ли чего?
— Да ты кто такой-то, чтоб тебе игумен докладывалсе?
Поп Василий вздохнул. И правда — кто он теперь?
— В Кандалухе поищи-ко, — смилостивился монах. — Авось, там он.
— Мне бы сухарей немного.
— У самих хлеба нету! — разозлился Феодоритов постриженик. — Недород на Руси, слыхал-от? Впроголодь живем.
— А от поварни-то мясным духом тянет.
Чернец не выдержал его взгляда, буркнул:
— Какое там мясо. Лопяне-то лучше знают. У их-то куропатка — летуча рыба. Рыбой одной и кормимсе... Ну давай, пошел, убогой. Некогда мне с тобой лясы точить.
Чаячьи вопли стало перебивать шумом из распахнутого входа монастырской церкви.
— Про что братия-то кричит? — с новым вздохом спросил напоследок поп Василий.
— А думу думают, — с внезапной усмешкой поделился монах, — пойти ли нам всем на Печенгу, в Трифонов монастырь, али тут нового игумена себе выбрать. Феодорит-от сбёг от нас. Не по нраву стала ему жисть с нами.
Поп Василий охнул, опешив.
— Видать, буйны вы сделались, не совладал с вами, — горько пробормотал он. — А что ж вы дом молитвы в новгородское вече превратили? Соромно ведь.
Чернец грубо толкнул его в плечо.
— Проваливай, сказал. Да не приходи сюда боле со своим гробом. Неча затхлой мертвечиной святу обитель поганить.
— Спаси тя Бог, брате.
Поп Василий, поклонясь, побрел к карбасу, зачаленному на камнях неподалеку от монастырской пристани с несколькими лодками-осиновками. Он перевалил через борт и пристроился на скамью-распорку, на которой одним концом стояла заколоченная Агафьина домовина. Думы и воспоминанья объяли его.
Беда пришла в Феодоритову обитель. Восемь лет простояла мирно, разгоняя идольский мрак над этой по-своему дивной и красовитой, но страшно очародеянной землей. Теперь же враг подошел к ней вплотную, пролез внутрь лазейками-червоточинами в монашьих душах, сильно напакостил старцу-игумену, которого поп Василий почитал уже готовым святым. Война нечисти против человеков никогда не кончится, покуда не положит ей предел меч Господень.
Вот и Агафья пала жертвой этой войны.
Он долго не замечал — или не хотел замечать, — как менялась она, становясь чужой, незнакомой, совсем другой. За какую слабину ухватил ее враг, подчинив волю и разум, сделав орудием против него? Теперь не узнать. Чуждая сила, поселившаяся в жене, исподволь управляла ею. Агафья сделалась распустехой в доме, но себя начала прибирать излишне усердно — белилась, румянилась, чернила углем брови. Хохотала над его бородой, пропахшей ладаном, а дыры в подряснике зашивать не спешила. Под благословенье шла с неохотой, втягивала голову и жмурилась. Ночами стала приходить к нему со своей постели. Ластилась, как кошка. Потом пускалась в жалобы. Обиженно бранила его. Однажды, еще спать не ложились, предстала перед ним в бесстыжем виде, без ничего. Ошалевши, он схватил ее за косу, швырнул на пол и убежал из избы в хлев, там молился всю ночь под меканье единственной козы. Наутро Агафья томно пригрозила, что найдет себе полюбовника. Он нудил ее к исповеди, надеясь, что причастие выгонит из нее внезапную похоть, образумит, смирит, и все станет как прежде. Она, будто назло ему, отказывалась.
В тот день он, пробудившись, не нашел жену в избе. Печь была не топлена, тесто не ставлено. Искать ее было некогда — пономарь скоро забил в колокол, сзывая на праздничную службу. Отец Василий заспешил в храм. Обедню отслужил исправно, чинно, однако с неспокойным сердцем. Средь жен-прихожанок Агафья так и не показалась. Бабы сразу подметили отсутствие попадьи и, казалось ему, бросали на него жалостливые взоры, от которых его окатывало внезапным стыдом. Чудилось, будто поморские женки все знают, даже то, что ему невдомек, и уж языки удерживать за зубами не станут, располощут на всю Кереть и дальше. В конце службы, когда подходили целовать крест в его руке и одна из баб спросила: «Что ж, батюшка, прихворнула твоя матушка?» — даже помстилось отцу Василию, будто женка подмигнула: знаем, мол, какой хворью заболела Агафья-то наша.
