Спускаясь, он увидел тонкий дымок над лопарским погостом. Кто-то там все же жил. Любопытство потянуло в ту сторону. Палицын преодолел бодрым шагом версту и очутился перед десятком больших, заросших мхом шалашей. Пока он шел, до него доносились удары бубна, но теперь смолкли. Васюк осторожно приблизился к веже, над которой вился дым. Кожаный полог был откинут, и он, незамеченный, заглянул внутрь.
В веже находились четверо. Две женки переливали из котла в корыто горячую воду с запахом древесной коры. За ними осоловело наблюдал мужик-лопарь, сидящий поодаль, возле огромного бубна. У противоположной стенки на шкурах лежал в забытьи отрок. Подростка била лихорадка: с губ срывалось хриплое дыхание, белое лицо лоснилось в поту.
Старшая женка бросила в корыто скрученные ветки и длинно по-лопски обратилась к больному. Потом она опустила в воду металлическую пряжку и снова заговорила с отроком, который ее не слышал. Помощница зачерпнула бадейкой воду из корыта. Вместе они стащили с хворого рубаху и тесемку с деревянным крестом. Старшая встала на коленях у ложа и принялась лить на голову мальчишке, приговаривая. Налила и на грудь, стала растирать ветошкой воду по туловищу. Затем они вдвоем подвязали пряжку под мышкой отрока. Палицын, тайком подсматривавший, с жалостью и отвращением догадался, что женки творят лопское колдовство — выгоняют из отрока болезнь.
Его тронули за плечо. От неожиданности он вздрогнул.
— Васила Эванч! — тихо произнес лопарь, одетый в монашью рясу из оленьей шкуры. — Аччи Трифона звал искать тебя. Пошли!
Палицын, будто одеревенев, кивнул на отверстый вход вежи. Оттуда уже выглядывала женка-помощница. Лопарь шагнул мимо нее внутрь, а чуть погодя раздался его резкий голос, говоривший по-лопски. Колдовавшая женка бросала в ответ напряженно-звонкие, гордые слова. Васюк лишь понимал, что монах возмущен и ругается на соплеменников, отчитывает за непотребный обряд над крещеным отроком, а женка отстаивает свою правоту. Очень скоро монах выбежал из вежи, красный от недовольства и, не дожидаясь Палицына, заспешил прочь из погоста.
Васюк нагнал его, но не стал расспрашивать. Лопарь сам заговорил, сердясь:
— Это сайво-набма-лавгго. Обряд нового имени. Умийнэ смывала с Эвана крещание, давала другое имя и духа, чтоб исцелел. Она мать, глупая чертовка. Эван убежал к аччи Трифона, ему хорошо жить в маныстарь. Умийнэ наслала на него духов хворобы и забрала из маныстарь. Аччи Трифона отдал Эвана матке. Теперь я скажу, и мы пойдем заберем его. А не то Умийнэ отдаст его совсем духам, чтобы он забыл Трифона и злился на Бога.
Дойдя до обители в устье Маны-реки, они так же вместе зашагали к келье настоятеля. Однако к Трифону монах-лопарь отправился один. Палицыну дорогу заступили пятеро чернецов с требовательным вопросом: намерен ли он брать под стражу игумена.
— Я не нашел в нем вины, — хмуро ответил Васюк, определив в вопрошающих кольских буянов.
Вперед выступил один, с рыжей щуплой бородой и бегающим взором, поклонился в пояс.
— А ведомо ли тебе, господине, что Трифон — выученик Кольского Феодорита и через него — заволжских старцев? Старцы те проповедуют учение монастырского нестяжательства и учат снисхождению к еретикам, да у себя в лесных скитах привечают беглых еретиков. И сами же еретичествуют. Церковь русскую не почитают самостоятельной от греков, а иные и царя царем не признают. Довелось мне в одном скиту у них слышать тайный разговор. Государь-де Иван Васильич надел на голову царский венец, а сам-то незаконно рожден, в блуде прижит матерью его Еленой Глинской...
— Как звать? — рявкнул Васюк, оборвав дурные кляузы и хулы.
— Харлампием нарекли, — не дрогнул чернец.
Палицын присмотрелся к нему и высказал приговор:
— Блудоум ты, чернец. Маракуша. — Это кандалажское ругательство он обычно приберегал на особые случаи.
Васюк повернулся к ним спиной, но Харлампий решил брать наскоком и наглостью.
— А ты бы, господине, доложился наместнику в Колмогорах, да чтоб послали к архирею в Новгород либо уж прямо на Москву. Чтоб новых игумнов прислали в Колу да сюда. Трифон-то тоже братию слушать не желает, сам в жестоковыйном упрямстве коснеет и нас голодом морит. К царю за жалованной грамотой на промыслы посылать отказывается. Похлопотал бы ты, господине, за наше усердное моление о тебе и о царе-государе.
— Не будет вам других игумнов! Те свои обители сами поставили, а ты сперва свою построй, там и заводи какой хошь устав. Гляди! — гневался Васюк. — И здесь монахов взбунтуешь, как в Коле, вернусь за тобой, возьму в кандалы и в Колмогоры свезу. На наместничьем дворе в темнице сядешь, а брат мой, Афанасий, забудет тебя духовным властям отдать на суд.
Харлампий ухмыльнулся, ничуть не испугавшись угроз.
— Знавал я Афанасия Иваныча на Москве. Добрыми знакомцами с ним были. Он у меня все книжную премудрость выспрашивал, книги мне списывать заказывал.
— Брат мой сроду книжным не был, — опешил Васюк. — А ты ко всему лгун и пустобрех.
Хотел было плюнуть, но одумался — на освященной церковной земле не стал.
