Взору Васюка представилась картина изгнания Феодорита из своего же, своими руками построенного на голом месте монастыря: в чем был, не дав даже торбы и плаща в дорогу, ладно, если не побитого, настоятеля тычками спихивают в лодку и выталкивают с острова. Молча, сделав дело, не глядя друг на дружку, расходятся...
— Хороши же иноки-богомольнички, — с тихим гневом вымолвил он.
* * *
Пучок горящей лучины тихо потрескивал. Лето шло к закату, и светлые ночи, когда можно было у окошка читать книгу без огня, канули вместе с солнечным жаром. Так же тихо звучал в келье голос старца.
— Прощайся с женкой, Василий. Была она тебе на пути покаяльных искушений верной подмогой, но теперь твой путь в иную сторону от нее. Между землей и небом отныне твое место, в иноческих трудных подвигах.
Феодорит осенил благословляющим жестом стоящего перед ним на коленях.
— Схорони жену да поспеши на Печенгу. Ежели впрямь понесет нелегкая моих обуянных чадцев из Колы к Трифону, опасаюсь — найдет там коса на камень, волна на волну, громы ярые прогремят. И кто кого своим острожелчием одолеет — неведомо... Поспеши, сыне, именем Божьим заклинаю, не замедли. Встанешь меж ними, утишишь страсти. Даст Бог, постриг там примешь. Постриг от прежних грехов обновляет, потому иерейское звание при тебе останется. А я молитвой тебя и Трифона укреплять стану... Карбас свой оставь где ни то. Мои лопляне тебя до Колы реками довезут, а там до Печенги тундрами на олешках доберешься. Ну, с Богом поспешай!
7
С края сопки, венчанной сосновым бором, раскрывался вид печальной и скудной мурманской земли: оловянные воды неспешной Печенги, темная стена заречного леса в седой дымке тумана, отцветшие и пожелтевшие луговины по берегам, тундровые увалы выше по реке, темно-серые каменистые россыпи, одинокие валуны размером с амбар. Справа между увалами приютился зимний лопский погост, покинутый на лето кочевыми обитателями. Слева ныряла в Печенгу шустрая речка Мана. В пазухе между ними пристроился Трифонов монастырь. Церквушка, широким острым верхом похожая на лопскую вежу, несколько избенок и длинный амбар на шести курьих ногах из древесных комлей. Пяток шалашей, где временно поселились буйные монахи с Колы, и растущая с каждым днем гора бревен для нового строительства.
До устья Печенги у морской губы, где осталась колмогорская лодья, отсюда было несколько десятков верст. Вестимо, если ставить тут сторожевую крепостицу, размышлял Васюк Палицын, то возле губы, дабы был доступ к ней судам с моря. Да и монастырю, который сделался бельмом в глазу у норвежан, крепкие стены не помехой бы стали. А лучше — переставить обитель к губе и быть ей там под защитой крепостицы.
Васюк разгорелся мыслью: двойной щит на порубежье — воинский и молитвенный! Если б и Трифона вдохновить ею да озаботить оной государевой пользой двинского наместника, кто б ни был им, Афанасий или другой, да самому царю донести сей благий помысел... Но задумки Трифона, которыми тот поделился с Палицыным, были иного свойства. Печенгский игумен мыслил необходимым воинский острожек в Коле, а здесь, у Варяжского залива, надобно положить обоюдный предел норвецким и русским владениям, прочертить рубеж, чтоб ни та, ни другая сторона его не переступали, и дань с лопарей брали б только со своего краю. Со временем тот же предел воздвигнуть и перед свейскими даньщиками, на то и потребуется воинская сторожа в Коле. Все эти замыслы Трифон изложил в грамотке, отправленной по весне к митрополиту Макарию на Москву. Дошла ли она — Бог весть.
Зато в руках у двинского наместника оказалась другая грамотка. Уверившись в смиренном достоинстве печенгского игумена, Васюк Палицын без утайки рассказал ему о навете.
— Не писал я таких писем, — покачал плешивой головой Трифон. — И для чего мне посылать грамоту кружным путем до Овлуя, коли я мог бы ее отдать прямо в руки свею Ларсону, который приходил с отрядом за лопской данью?
— Кому надо было опорочить и оклеветать тебя подложной грамотой, отче? — негодовал Васюк. — Кто враг твой?
Врагов Трифон не знал, кроме норвежан, грозивших лично ему, что придут однажды с воинской силой и сотрут его монастырь с лица земли, как некогда уничтожили монашью обитель на Валитовой скале. Или, может, игумен не хотел называть своих недругов Палицыну? Об утаенной же когда-то казне сказал так: «То золото схоронено в Кандалакше, на бывшем моем дворе. Я там не хозяин давно. Когда и кому надо Господь его откроет».
В довершение всего Трифон оказался дальней родней Палицыным, тем самым атаманом Хабаровым, о котором в Поморье доныне слагали завиральные сказки и были...
Стоя на сопке теперь, Васюк понимал, что не выполнил и уже не выполнит ни единого наказа двинского наместника. Да это и к лучшему.
