...Прощались с Трифоном у монастырского причала. Обнялись, расцеловались напоследок.
— А все ж лучше обитель к губе переместить и стеной крепостной обнести, — стоял на своем Палицын. — Оружный запас хранить, чтоб было чем разбойное нападение норвегов отбить.
Трифон на все его беспокойства лишь тихо улыбался в бороду.
— Кольских бунтарей, отче, опасайся. Харлампия особо. Хорошо б тебе вовсе его прогнать. Скользкий он, поганый на язык. А хочешь, тебе служильцев оставлю? Мне двоих хватит, остальных бери. Как присмиришь этих шатунов, отошлешь людей обратно в Колмогоры.
— Ни к чему мне, Вася. Сам в моем монастыре управлюсь. Силы-то, слава Богу, есть.
— Ну как знаешь, отче. Прощай. Поплыву теперь на Соловецкий остров. Давно хотел опять там побывать. Зимой, даст Бог, вернусь в Москву, авось дойду до митрополита, о наших с тобой разговорах ему поведаю.
Палицын взошел на борт, и Трифон благословил крестом карбас, спущенный пять дней назад с лодьи в Печенгской губе. Заплескали о воду весла. Васюк стоял в корме лодки и с нахлынувшей печалью смотрел на уплывающий берег. Будто скала там высилась могучая фигура шестидесятилетнего игумена, чью воинскую стать и физическую крепость не могли истребить и истощить ни суровое постничество, ни годы.
Силы у Трифона в самом деле было хоть отбавляй. Васюк убедился в том, когда примеривался к пятиаршинному кряжистому бревну из тех, что были сготовлены на новое строение. Монахи уверяли, будто Трифон один таскал на себе эти бревна за три версты.
Значит, выстоит.
8
Смятенное людское движение на том берегу поп Василий приметил еще садясь в лодку, оставленную монахами для перевоза путников и богомольников. Лопарь-проводник, высадив его из санок-кережки, попросил кланяться Трифону и с криком помчал оленей по накатанной в траве колее.
Привыкший управлять карбасом в бурном море, поп Василий играючи перемахнул в осиновке через Печенгу. К бревенчатой пристани подходить не стал, толкнул лодку в берег поодаль. Пока он плыл, мятущееся собрание переместилось от монастырских строений к причальным мосткам. Впереди широко шагал сам Трифон. С непроницаемым лицом нес в вытянутых руках над головой кого-то из своих иноков, истошно орущего. За ним по пятам шли малым скопом чернецы. Всяк что-то кричал, и в этом страстном, бурном многоголосье ничего нельзя было разобрать.
Трифон безжалостно швырнул свою ношу в воду и повернулся к остальным.
— Ну, кто еще желает? — вопросил сурово.
— Не прав ты, отче. Всех-то не перекидаешь в реку. Нас много, а ты один.
Игумен быстро подошел к говорившему и, схватив того за руку и за ноги, вскинул себе на плечи. Сильным броском отправил его вслед первому, уже всплывшему и барахтавшемуся.
— Перекидаю и всех. Да не только перекидаю, а буду держать в холодной водице до вразумления смутьянов.
Он сделал шаг к толпе монахов, и те отпрянули, толкая друг дружку.
— Добром поговорим, отче Трифоне? Выслушай, чего хотим-то!
— Знаю я, чего хотите. Льгот себе и поблажек в монашьем житии. Никого не держу силой, ступайте в иные места, ищите там что кому по душе.
— От лукавого твои слова, отче. Соловецкому-то монастырю отписана из Москвы жалованная грамота на вотчины, промыслы и беспошлинную торговлишку. А уж соловецкого игумена Филиппа из бояр Колычевых никто в легком житии не обличит. Постник он строгий, к себе беспощадный, отшельником в лесу жил! Ты-то чем его лучше?
— Паче гордыни твое нестяжанье, Трифон!
— Феодорит-от наш тоже себя выше соловецкого Филиппа поставил. Не захотел грамотку от государева двора выспросить. А сам у митрополита Макария в духовных-то отцах два года был, тот бы ему в просьбе не отказал. И сам ты, отче, с Макарием добро знался, еще в новгородское его архиерейство, благоволил он тебе. Монастырь-то с его благословенья и подмогой поставил. Так испроси у него нового благодеянья.
— Нужно промыслами и работными людишками обзаводиться. Видишь же — братия в монастыре умножилась. Лопари твои и мхом могут кормиться, а мы люди русские, нам хлеб и овощь нужны, и скот молочный. Филипп на Соловках о всем том промышляет для своих иноков, чтоб в молитвах жили, а не в голодной скорби. А мы, знать, недостойны твоего попечения?
Трифон выслушивал попреки в гневном молчании. Оба искупавшихся монаха выбрались на берег и, отжав подрясники, потрусили к кельям, сушиться и греться.
— Это все?
— Мало, отче?
— Мало... Мало же вы стоите. По хлебной цене ваши души купить можно.
Трифон умолк, глядя с высоты своего роста поверх голов монахов. Один за другим чернецы оборачивались. В нескольких шагах позади стоял поп Василий, внимательно слушал разговор. Кольских иноков, узнавших морского покаяльника, смутило его внезапное появление на Печенге.
— Старец Феодорит прислал тебе поклон, Трифоне. — Поп Василий низко согнул и без того выгнутую горбом спину. — Вам же, братие, старец не велел кланяться. — Он развел руками.
По одному, по двое мятежные монахи стали отделяться от собрания и тихо уходили. Наконец на берегу остались только двое.
— Давно осаду-то держишь, Трифоне?
