Лодья вышла в море, и стал виден вдали ходко шагающий по волнам карбас. Дальше, у самого конца Носа морская синева становилась темной, и можно было, приглядясь, различить ворочавшиеся там водяные глыбы. Васюк Палицын, презрев поморские страхи, велел кормщику править лодью вслед за попом. Мартьян наотрез отказался.
— На тверди ты, Василь Иваныч, главной, там приказывай что хошь. А в море меня слушай, дурного не скажу и не сделаю. На сувои не пойду, людей и корабь губить не стану, так-то. Ежели велишь, пойдем обратно, наволоком, на той стороне нагоним карбас-то, коль и на этот раз не потопит его.
— Леший с тобой, Мартьян, — в сердцах сказал Палицын. — Не надо волока. Идем в Колу.
Растревоженная душа легко поддалась помыслам-уговорам: второй волок без передыху был бы людям в большую тяготу, а поп Василий никуда не денется, путь его известен — в Кандалакшу. Только не сразу Васюк догадался, что причина его легкого согласия с кормщиком совсем иная.
Не хотелось ему вовсе трогать прощеного Богом попа.
* * *
Кольский погост меж двух речных устьев составился из Благовещенской церкви и Никольской часовни, церковного подворья да трех поморских изб. Позже всего в нем обнаруживались две нелепые халупы с плоскими кровлями, прилепившиеся с заднего краю погоста, не похожие ни на амбары, ни на рыбачьи станы. То было лопарское жилье, которое здешняя крещеная лопь с грехом пополам навыкала строить из дерева, учась у поморов.
Осмотрев все это и пересчитав по головам местных обитателей, тех, что не ушли на промысел, Васюк Палицын в лодке-осиновке вернулся на монастырский остров. Остров же был безлюден. Раньше в обители жительствовали два десятка чернецов — немногим меньше, чем людей в самом погосте. Но седмицу назад братия скопом снялась с места и пропала в лопских мхах. Единственного оставшегося монаха Палицын велел привести в трапезную для допроса.
Чернец-средовек с аккуратно стриженной бородой, по говору — из поморов, уверенно войдя, поклонился на образа и сел на скамью против Палицына. На стол сложил большие мозолистые руки с въевшейся смолой. Назвался Онуфрием.
— Спрашивай, государев человек.
— Да ты и сам знаешь, о чем спрашивать буду. Сказывай сразу. Какая напасть монастырь извела?
— Напасть, говоришь, — усмехнулся монах. — И вправду-от напасть. Игумена Феодорита, сбесясь, выгнали. Сами побежали, страхом гонимы. Харлампий всему зачинщик. Он братию подбил бунтовать.
— Бунт? — У Васюка глаза полезли на лоб.
— Ha-ко, не в одной Москови-то людишки бунтуют, и на Мурмане русачки мятежны заводятся. Устав у нас строгой, а земля неприветна, кормит скудно. Про нестяжателей-то знашь? — Степенный и неспешный поморский говор лился как тягучая сосновая смола. — Феодорит-от наш — из их. Имение какое к обители прибавлять не желал. Своими руками кормились — что в море наловим, то съедим але на хлеб обменяем. О сем годе не стало хлеба. Тут и Харлампию вожжа под хвост попала. Озлил братию на игумена за его нестяжанье-то... А сам человек смутной да пришлой. Года не жил тут, прибежал по осени. Постригся где — не знамо. Да какой он монах, тьфу... гнилая репка. Соловецким чернецам позавидовал. У тех-де жалованны земельки да угодья, да грамота от царя на беспошлинну торговлю, сыто живут, а мы как зайцы по весне тощи, кору гложем.
— Где ж теперь ваши бунтари?
— На Печенгу подались, под Трифонову руку. Сдумали, будто он их прокормит. У Трифона-то лопяне дают монашески обеты. Свои тони рыбны, озерны да олешков монастырю жалуют во владение... На то и позарились. А преж того хотели другого игумена себе по норову выбрать, да спужались: Феодорит-де властям нажалуется и пришлют по их души государевых служилых людей... Ты-то, я гляжу, по иному делу море досюда перепахал?
— По иному. Ну а ты отчего со всеми не ушел?
— Я тут постриг принимал, а обетов перебегать с места на место не давал, — с суровой думой на лбу ответил монах.
Васюк переложил с лавки на стол книгу в малую долю, в дощатом переплете на ремнях. Нашел ее, когда осматривал келью Феодорита. Открыл было прочесть что первое попадется — а страницы испещрены непонятными знаками, будто писано тайными письменами. Крепко не понравилась ему книжица. Долго листал ее, тщетно надеясь понять, какое еретичество или, может, темная колдовская наука кроется под этой тайнописью. Получалось, верны были подозрения Афанасия.
— Знаешь ли, что сие за чернокнижье? И откуда оная мерзость у вашего игумена?
Онуфрий откинул крышку, перелистнул. Опять усмехнулся.
— Сие не чернокнижье. То Феодоритова выдумка — лопское письмо. В монастыре-то он служил на нашей, словенской молви, а там, в Коле, лопарям на их наречии читал богослуженье. Говаривал, каждому людскому роду-племени на своей молви удобней Бога понимать и хвалить. Сам азбуку им составил, молитовки и Писанье перетолмачил.
— Азбуку? Сам?! — ошеломленный Палицын устыдился самого себя и своего поклепа на игумена-подвижника. — Как Стефан Пермской, креститель зырян?!
— А книгу, видать, не успел из кельи забрать, — хмуро потупился Онуфрий.
