Я решил пока не поддаваться на провокации, держать себя в руках, не бежать за эмоциями, как мальчишка. Надо сначала разобраться, что к чему, с холодным умом. Кто этот таинственный сообщник? И что такого знает эта Веслава? Вопросов больше, чем ответов.
— Ладно, — я стараюсь сохранить спокойствие, — с этим мы потом разберемся. Будет время, поговорим. А сейчас надо решать, что с Тихомиром делать.
И тут снова толпа загудела.
— Смерть ему! — кричат одни.
— Изгнать! — предлагают другие.
— Мучить! — вопят третьи.
И все смотрят на меня, ждут моего решения. А мне, как всегда, надо принимать решения, как будто это легко и просто.
Я поднял руку, призывая к тишине.
— Тихо, люди добрые, — начал я, подобравшись. — Дайте мне слово молвить, не перебивайте.
Толпа понемногу утихла, но все еще слышались недовольные вздохи и перешептывания.
— Виновен Тихомир, тут и к гадалке не ходи, — продолжил я, оглядев собравшихся. — Но, скажите мне, что нам даст его смерть? Станет ли нам от этого легче? Вернутся ли те, кто погиб от рук разбойников, когда он с ними снюхался?
Люди, задумавшись над моими словами, молчали. Видать, они и сами не знали ответа на этот вопрос.
— Нет, — ответил я сам себе, покачав головой. — Не вернем. А только озлобимся еще больше. Не уподобляйтесь зверям, люди добрые. Мы лучше чем те, кто на нас напал.
Я иду против течения, против той жажды мести, что охватила большинство. Многие из них жаждут крови, требуют справедливости, но я не могу поступить иначе. И дело не в гуманизме. Дело в самом Тихомире. Нет смысла добивать уже поверженного врага. Тихомир уже не тот, что прежде. Сломленный, раздавленный, он уже не представлял никакой опасности, даже для себя. Смотришь на него и понимаешь, что смерть для него — избавление. Он потерял все, что имел. И это надо учесть, что он без рода остался. Старый, дряхлый, никому не нужный. Убивать такого — как намеренно пачкаться. Но и прощать предательство нельзя.
— Я считаю, что изгнание будет для него самым суровым наказанием, — сказал я достаточно громко, чтобы услышали все присутствующие. — Пусть идет на все четыре стороны. Пусть живет с этим грузом на душе до конца своих дней. Дай Боги ему еще совесть разбудить.
По толпе пронесся недовольный гул.
— Несправедливо! — крикнул кто-то.
— Мягко! — вторил ему другой.
— А кто хочет крови, кто жаждет мести, — сказал я, повысив голос, — пусть первый кинет в него камень. Кто без греха, как говорится? Посмотрим, есть ли тут у нас такие.
Толпа на мгновение, как мне показалось, готова была закидать его камнями, но потом они увидели то, что видел я — морально убитого человека. Старика. Уже мертвого, но живого физически.
Люди замолчали, опустили глаза. Никто не решался выступить против, поднять руку. Видать, поняли, что я прав. А может, просто им самим не хотелось быть палачами и брать грех на душу.
— Так тому и быть, — сказал я, подытоживая. — Изгнать Тихомира из Березовки. Пусть идет с миром, да и будет сам себе судьей и карателем.
Двое дюжих мужиков подхватили Тихомира под руки, да так, что старик аж охнул и повели его к воротам. Старик и не сопротивлялся, шел, как обреченный, волоча ноги. Люди расступились, уступая дорогу. Кто-то плевал ему вслед, кто-то кричал ругательства, проклиная его до седьмого колена, но большинство с мрачными лицами молчало.
Я смотрел, как Тихомира выводят за ворота. Вроде бы и правильно все сделал, а ощущение будто что-то важное упустил. Нелегко, видать, судьей быть, ой, как нелегко. Но это, видать, теперь такая у меня судьба.
А тут еще эта Веслава, как клещ, прицепилась ко мне со своими тайнами, со своими недомолвками. Что она такого знает, о чем намекает? И кто этот загадочный сообщник, о котором она так таинственно упомянула? Неужели и вправду кто-то из наших, или это просто ее уловка, чтобы всех перессорить? Вопросов становилось все больше, а ответов пока как не было, так и нет.
Надо было как-то выведать у Веславы, что ей известно. Но как это сделать, чтобы, не спугнуть ее, чтобы она не ушла в отказ? Задача не из легких.
А ведь, с другой стороны, Веслава, может, специально все это придумала, чтобы остаться со мной наедине, чтобы навязаться, приласкаться, втереться в доверие. Ну и озабоченная девица попалась, чего уж там.
А если так подумать, может, это и к лучшему? Может, надо и вправду воспользоваться моментом, пока она сама напрашивается?
Ох, дилемма.
Но это все потом, а сейчас, как говорится, «не до жиру, быть бы живу». Надо было успокоить людей, привести село в порядок после всего, что случилось, залечить раны, залатать крыши и снова встать на ноги. Надо было как-то сплотить народ, ведь столько всего произошло — нападение, предательство, да еще и эти тайны. В смутные времена народ, как известно, боится всего, особенно непонятного. И слухам верит, как истине последней инстанции. И надо было сделать все возможное, чтобы не посеять панику.
