Она тихонько в сенцы дверь отворила и спрашивает:
– Кто тама?
А ей с крыльца и отвечают:
– Открой, бабка Софья, холодно мне.
А голос такой утробный, глухой, и знакомый вроде, а чей, понять не может. Испугалась бабка, спрашивает:
– Да ты кто?
– Да я же это, Витька, сосед твой.
Бабка Софья так и села, в ту же минуту голос узнала. Это и правда Витёк был, сосед её. Дак ведь утоп он намедни. Заползла бабка в дом, ног не чуя, к окошку приникла и тихонько выглянула во двор. А там, на крыльце, как есть Витька и стоит, лицо чёрное, распухшее, живот вздулся, глаза как у лягушки выкатились. Бабка и потеряла сознание.
Утром очнулась, лежит она на полу, попыталась встать и не смогла. Так и лежала, пока бабы не пришли. А вот как дверь открытой оказалась, того она не могла взять в толк, ведь она Витьке не открыла. Увезли бабку в город, да только не поправилась уж она больше, померла в больнице-то.
И вот колдуна не стало. Обрадовались все, слов нет как! Думали вздохнут теперь свободно. Нашли Афанасия бездыханным у ворот своего дома. Пастух утром стадо погнал на луга, да и увидел эту картину. Созвал срочно деревенских. Сбежался народ. И видят – лежит Афанасий в своих воротах, головой на двор, половина тела во дворе, по пояс, а ниже пояса за воротами. Люди поначалу и тронуть его боялись. Потом глядят – вроде не дышит. Ну и подошли, куда деваться, не оставлять же его так. Хоронить надо, как никак. И вдруг видят – а у колдуна вместо одной ноги копыто торчит из штанины. Не успел из коня в человека оборотиться, помер.
Бабы вскрикнули, глаза платками закрыли, заохали. А мужики, хоть и испугались, но виду не показали. И вот как стали его подымать, так изо рта у него выскользнула змея чёрная-пречёрная, как смоль, и скользнула в кусты. Мужики, было, за лопатой, чтоб её перерубить, да пока бегали – змеи уж и след простыл, уползла. Ну, значит похоронили колдуна в тот же день, затягивать не стали. И не на погосте, конечно, такой всех усопших переворошит-перебудит, покоя земле не даст. Нельзя таких с добрыми-то людьми класть рядом. Да и земля на кладбище освящённая, не примет она его.
Погребли его в лесу, подальше от деревни. Ну, время прошло, стали и забывать вроде про страх люди-то. Выдохнули. Изба колдуна так и стояла пустая. Окна и двери заколотили досками и оставили. Витьку никто больше не видел, и решили люди, что приблазнилось бабке Софье. Мало ли. Человек старый, всяко могло быть. Да и темень ночью в деревне-то. Это сейчас фонари кругом, а тогда темень была. Зимой-то хоть от снега светло, а летом вовсе ни зги не видать. Как уж она могла разглядеть, что это Витёк? Как есть – приблазнилось, решили люди.
И вот раз гуляли мы с парнями да девками допоздна. Теперь-то колдуна нет, можно стало. Стали уже, было, по домам расходиться, гроза начиналась, покрапывать стало. Гром загремел. Ребята ушли, а мне всех далече. И пошёл я один. И вот иду я по дороге, в домах света нет уже, все спят. До моей избы ещё идти две улицы. И вдруг вижу я, что мне навстречу человек идёт. Я пригляделся, а тёмно же, не видать ничего. Только и успеваю что разглядеть, когда молния вспыхивает. Интересно мне стало.
– Кому же, – думаю, – Тоже не спится ещё?
Иду себе весело, шагаю, а как ближе подошёл, так и оторопел. Антошка это был, парень молодой, что буквально недавно упал с лошади и зашибся головой, да и помер. Лет двадцать ему было. Встал я, как вкопанный, а Антошка ближе подошёл и говорит так весело:
– Здорово, Колька!
А я как окаменел, глаза выпучил и стою перед ним, мычу только.
Он ещё ближе подошёл. И как молния очередная всполыхнула на небе, я и разглядел, что не Антошка это, а только оболочка его.
– Как это – оболочка? – не понял я.
– А так, – ответил мне дед, – Как вот если бы костюм ты на себя натянул, как ряженый на святках. Так и тут. Передо мной стоял кто-то в Антоновой коже, местами она треснула и из-под неё сочилась тёмная вонючая жижа, а вместо глаз были в этой оболочке дырки, сквозь которые глянули на меня голубые, как лёд, глаза.
Вот тут я и ожил, заорал во всю глотку, и понёсся по улице, и всё мне казалось, что Антошка, точнее тот, кто в его шкуре был, бежит за мной по пятам и вот-вот нагонит. Никогда я так быстро не бегал. Забежал в избу и сел на пол, реву, как девка, не могу успокоиться. Мать с отцом ко мне подбежали. А ничего от меня добиться не могут. Кой-как привели меня в чувство, ну и рассказал я им про колдуна, что в Антошкиной коже по деревне бродит. Родители, я видел, испугались, но виду не подали передо мной.
А на другое утро – крики по деревне. Галина померла, подружка наша, молодая совсем девка. Спать легла и не проснулась. Горе-то какое. Что за год был? Один за другим несколько молодых разом ушли в нашей деревне. Не успели Галину похоронить и отреветь, как опять беда – не стало Бориса, пастуха нашего. Того самого, который колдуна мёртвым обнаружил. Увёл стадо поутру, как обычно, и пропал. А спустя всего неделю девчонки в лес пошли по грибы – Манька да Надька, и не вернулись обе. Вой стоял по деревне.
