А в ответ тишина. Только дышит кто-то тяжело, ворочается. Не по себе мне сделалось, Петруня, аж мурашки побежали. Давай соображать, в какой стороне река, выйду, думаю, к воде, а по ней и до костра нашего дойду, тут ведь он где-то, недалёко.
Пошёл. Иду, иду, уж давно бы река должна быть, а её нет. И тут вдруг споткнулся я, и полетел куда-то вниз. В голове только пронеслось:
– Ну всё, конец мне.
Сколь я так пролетел не знаю, мне показалось секунды. Темнотища кругом. И тут брякнулся я о землю. Лежу, думаю, убился. Руками-ногами пошевелил, шевелятся. Голову поднял, вроде ничаво. Поднялся я, и кругом огляделся. И вижу я, Петруня, большой стол и сидят за тем столом черти.
– А как ты это понял, дед?
– Дак чаво там понимать, черти они и есть – мохнатые, с рожками, хвосты свисают сзади, а рожи страшные такие, у-у-у, и описывать не возьмусь. Ох, Петруня, такой тут страх меня взял. Вижу я, камень какой-то большой, чёрный рядом, я за него и заполз, и схоронился.
– Отсижусь тут, – думаю, – А там видно будет. Авось выберусь.
А черти-то, видать, почуяли что-то. Зашевелили пятачками своими, воздух принялись нюхать и меня нашли…
Выволокли они меня, Петруня, на середину той пещеры и спрашивают:
– Ты как сюда попал?
А я слова сказать не могу, трясусь от страха.
– Сам не знаю, – вымолвил наконец кой-как.
– Это не дело, – говорит один из них, – Надобно сначала на суд попасть, а после, если к нам определят, так через ворота заходить, как все нормальные люди. А ты чего лезешь напролом?
Тут я осмелел малость и отвечаю им:
– Дак ведь я не по своей воле тут оказался.
– А тут никто по своей воле не бывает, – загоготали нечистые.
– Да я в туман попал, а опосля в яму какую-то провалился.
– Погоди, дак ты не помер что ли? – удивились рогатые.
– Надеюсь, что нет, – отвечаю.
Отвернулись они, зашептались. Самый страшный и высокий, старшой похоже ихой, остальным говорит:
– Сколько раз вам повторять, когда от людей идёте, проход в тот мир закрывайте! Кто оставил вход открытым?!
Остальные засуетились, гляжу, испугались.
– Отпустите меня, – говорю я им, – Я никому не расскажу про ваш проход.
– Ещё чего, – говорят они, – Отсюда никто не возвращается. Сейчас определим тебя на работу. Грехов-то, поди, за тобой много?
– Да какие грехи, – отвечаю, – Не больше, чем у других.
– Все вы так говорите, а как в книгу глянешь, тьма тьмущая.
– В какую книгу?
– Известно в какую, книгу жизни. По ней и судят душу.
– Вот, – спохватился я, – Не имеете вы права меня без суда на муки вечные обрекать! Требую суда!
– Ты гляди, какие люди нынче пошли, наглые, – возмутились черти.
А старшой ихой и говорит:
– Что есть, то есть, не можем мы без суда его оставить. Придётся этих, сверху, звать.
Черти поморщились, словно им на хвосты наступили.
– А может разочек сделаем исключение, а? – спрашивают они у старшого, – Уж больно не хочется с ними встречаться.
– Ничего не поделаешь, – покачал он рогами, – Таков порядок. Тащите его к главному.
Схватили они тут меня за шиворот, и поволокли с гиканьем по каким-то коридорам тёмным. Ох, батюшки мои, Петруня, что я там увидел-то! Огонь кругом, крики, вопли, кто в колесе, как белка кружит, за язык свой к тому колесу привязанный, кто на себе камни огненные таскает, кто чертям на потеху пляшет из последних сил. А чудища-то кругом до чего страшные, мамочки мои. Я как представил каков же тогда на вид их главный будет, у меня ноги подкосились и в голове помутнело.
– Не приведи Бог тут остаться, – подумал я.
И только я это подумал, как черти, что меня несли, взвыли:
– Нельзя тут Его поминать!
Обрадовался я этим словам, словно озарило меня, и давай я молитву читать, которую бабка моя кажно утро читает. Других-то не помню я, уж больно они длинны, а эта ничего, выучил я её наизусть за столько лет. Она не больно велика, «Отче Наш» зовётся. Слыхал-ко, поди?
– Да как же выходит это у него? – визжат черти.
А старшой им в ответ:
– Дурни вы неотёсанны, это мёртвые молиться не могут, а он ведь живой! А ну вышвырните его отсюда, пока он нам весь порядок тут не нарушил!
Взяли они меня снова, что котёнка за шкирку, да в другую сторону со скоростью света понеслись, замелькало у меня всё перед глазами, что каруселя в твоём городе. А после ударило меня наотмашь, и словно плита сверху легла, так тяжело стало, Петруня.
Очнулся я, лежу на земле. Сыро подо мной чего-то, дак это я котелок на себя пролил. Кругом деревья, невдалеке река плещется, свежестью тянет. Встал я кое-как и побежал, в жизни так не бегал. И минуты не прошло, как выскочил я из кустов к нашему костру.
Михалыч аж подскочил:
– Ты чего, – говорит, – Пугаешь! Что это с тобой? Как будто за тобой черти гнались!
И ржёт, паразит. Пересмешник хренов.
– Да вода-то где? – спрашивает, глядя на мой пустой котелок.
Я только рукой в ответ махнул. Упал к костру и говорю:
– Дай закурить.
Тут уж Михалыч хохотать перестал и спрашивает, чего, мол, с тобой? Я ему и рассказал как есть. У него глаза на лоб, тебя, говорит, не было минут пять от силы, какой ад, какие черти? Ты часом не выпил ли чего там, в кустах?
