На душе было так неспокойно, от переполнявших чувств сдавило горло, защипало в носу и навернулись слёзы. Ей столько хотелось высказать, поведать ему о том, как теплеет на сердце всякий раз, когда он берёт её за руку, старается развеселить или лишний раз приносит полную сахарницу, чтобы подсластить чай.
Она не находила слов, чтобы выразить, как привыкла каждый день высматривать его в толпе и радоваться взмаху руки, как её успокаивала уверенность в том, что он всегда где-то рядом и вот-вот появится. Как признаться в том, что подозревает о его чувствах, и как ей нравится его честность и искренность, и как после смерти Джека она даже представить не могла, что её может так тянуть к другому мужчине.
Пожалуй, не вовремя она наконец разобралась в этих чувствах, что так долго скрывала от самой себя после того разговора в номере отеля, когда он начал извиняться за то, в чём даже не был виноват.
Леви взглянул на неё, по-своему истолковав выражение её лица, и погладил по плечу.
– Амелия, можете из-за него не переживать. Я обещал Черити вас оберегать, и своё слово сдержу.
– Дело не в этом, – прошептала она и прильнула к его губам.
Язык выдал его удивление, нерешительность и наконец наслаждение, и в душе Амелии вспыхнуло ответное чувство, разгораясь всё сильней.
Оторвавшись от него, она заглянула ему в глаза.
– Почему сейчас? – спросил он.
– Потому что хочу, чтобы ты знал, – ответила она.
Он воспринял это с той же готовностью, как и всё, что её касалось, она взяла его под руку, прильнув чуть ближе, чем полагалось правилами приличия, и они направились к отелю.
Но их подстерегал человек с горящим взором.
Он вдруг возник из темноты, и Амелия лишь за мгновение перед вспышкой заметила дуло револьвера. В нос ударило пороховой гарью. Леви закричал, но в ушах Амелии звучал лишь голос того человека с горящим взглядом, слабый, гнусавый, которому не давала умолкнуть лишь истовая вера:
– «Я говорю: поступайте по духу, и вы не будете исполнять вожделений плоти, ибо плоть желает противного духу, а дух – противного плоти: они друг другу противятся, так что вы не то делаете, что хотели бы»[2].
Кровь залила платье, всё тело пронзила острая боль, и Амелия рухнула наземь, недоумевая, как же так, ведь она считала, что не может просто истечь кровью. Она же думала, что смерть ей вообще не грозит.
Пуля попала в живот, внутри всё полыхало огнём, а разум жгли слова человека с горящими глазами. Амелия не желала мириться с мыслью о том, что оказалась всё-таки смертной, только не теперь, когда обрела Леви и избавилась от одиночества.
Перед глазами мелькнули туфли Леви, послышался смачный глухой удар в челюсть, но фанатик не умолкал, даже не запнулся, охваченный пламенем, пожиравшим его изнутри. Амелия слышала треск этого пламени, и её охватила жалость к несчастному, ведь ему было некуда деваться, и он ничего не мог поделать с чадящим жаром в душе, оставалось лишь передать его кому-то ещё, чтобы вспыхнул ещё один пожар.
– «Дела плоти известны; они суть: прелюбодеяние, блуд, нечистота, непотребство, идолослужение, волшебство… Предваряю вас, как и прежде предварял, что поступающие так Царствия Божия не наследуют».
– Леви, – позвала Амелия или только подумала, что позвала.
«Леви, не надо. Леви, помоги. Помоги. Мне больно».
Слова прозвучали так тихо, что она едва расслышала собственный голос. А может, они так и не сорвались с губ, как будто застряли на языке.
Удары всё не стихали, эти нескончаемые чавкающие звуки кулаков Леви, разбивающих в кровь лицо незнакомца.
– Леви, – позвала она.
«Помоги мне, я горю».
Но эти слова не долетели до Леви, потому что изнутри её пожирало пламя, и голос затерялся в дыму. Тут дверь дома Барнума распахнулась, и раздался долгий, бесконечный крик Черити.
– Никаких улучшений, – заключил Леви.
Доктор Грэм появился из комнаты Амелии с таким серьёзным видом, что нужды в словах уже не было. Черити стояла рядом с Леви, теребя в руках носовой платок. Все три дня после ранения Амелии глаза у Черити были на мокром месте.
Кэролайн целыми днями не выходила из своей комнаты, просто лежала на кровати, глядя в потолок. Она почти ничего не ела, разве что несколько кусочков тоста, а с отцом не разговаривала вовсе.
Наверное, Кэролайн услышала, как Черити кричала на Барнума, обвиняя его в случившейся беде, мол, если бы он только к ней прислушался, Амелия не оказалась бы на улице в столь поздний час и не получила бы пулю от того сумасшедшего.
Барнум что-то мямлил в ответ, лепетал в своё оправдание, что он-де сделал всё что мог, но Черити не сомневалась, что злодею никогда бы не представилась такая возможность, если бы Барнум прислушивался хоть к кому-нибудь, кроме самого себя.
Кэролайн, которая всегда поддерживала мать, с такой ненавистью пронзила Барнума взглядом, что тот осёкся и оправдываться больше не пытался.
Доктор покачал головой.
– Лихорадка всё никак не проходит, так что кровопускание делать опасно. Кто знает, как это подействует на организм русалки.
