Если оно способно думать, оно не знает, что именно думает. Если оно способно чувствовать, оно не знает, что именно чувствует. Но оно прилагает отчаянные усилия, само того не сознавая: рвется навстречу жизни, ничего о ней не ведая, движимое лишь инстинктом ее достичь. У него еще нет никакого понятия о времени: оно живет только сейчас, сейчас и сейчас; каждое мгновение свободно перетекает в следующее и сразу же напрочь забывается. Возможно, так было испокон веков. Возможно, впервые случилось.
Это «что-то» дремлет в темной глубине, само себя не сознающее. Люди, пока еще его не видевшие, могут признавать его существование жестами, хлопаньем ресниц, интонациями голоса – но откуда им знать на самом деле? Кто может знать, что с ним происходит в крохотном пузыре, когда оно и само этого не знает? Они предполагают, что у него есть некий нравственный закон, движущий мотив, божественное предназначение, бессмертная душа, на которую можно посягнуть. Они полагают, что человеческие резоны и побуждения распространяются и на него. Но они заблуждаются.
Этот нерожденный ребенок уже окружен всем необходимым для полного удобства. Он спит, он плывет, он парит. Незрячий, глухой и немой в своем чувственном мире, он качается на плавных волнах сна. Он ощущает или не ощущает мягкое движение жидкости вокруг, непрестанный, убаюкивающий рокот прилива. Он точно знает, что это всего лишь часть чего-то большего.
Он точно знает (если вообще способен сознавать что-либо), что грядет некое великое событие. И с каждым следующим мгновением оно все ближе.
Что-то великое грядет.
<p>Глава 9</p>Мистер Хэнкок никогда в жизни не пользовался будильником: для него совершенно естественно вставать на рассвете, что он и делает каждый день, без труда и без жалоб. Сегодня утром он открывает глаза, когда куранты церкви Святого Николая бьют третий раз из шести, и мгновенно полностью просыпается, словно и не спал вовсе.
– Русалка, – вслух произносит мистер Хэнкок и резко садится в постели.
Вокруг не видать ни зги, поскольку в комнате темно и полог кровати наполовину задернут, но он ощущает теплое, потное тело Анжелики, свернувшейся клубком рядом, и легонько похлопывает ее по – предположительно – плечу. Она скулит, как котенок.
– Ваша русалка прибыла, – шепчет мистер Хэнкок. – Вы поедете со мной посмотреть на нее?
– Нет никакой русалки, – сонно бормочет Анжелика, переворачиваясь на живот.
– Просыпайтесь, миссис Хэнкок.
– Нет, сэр.
– Что, уговаривать вас бесполезно?
– Идите один и удостоверьтесь, что она настоящая. Я не потащусь в доки ради дурацкой игрушки.
– Да, пожалуй, в вашем счастливом положении главное для вас – покой и отдых.
Мистер Хэнкок отодвигает полог и осторожно выбирается из постели. Анжелика вольно раскидывается на освободившемся месте, пока он прыгает на одной ноге, просовывая вторую в штанину бриджей. Он старается производить возможно меньше шума, но по пути к двери больно ударяется голенью об угол бельевого сундука и хрипло чертыхается.
– Т-ш-ш! – шипит Анжелика.
– Простите меня! Простите!
Мистер Хэнкок на цыпочках спускается по лестнице, ступая легко, как балерина. Из кухни выходит Бригитта с полным ведром угля.
