– Если я и соглашусь, то только за соразмерное вознаграждение, – наконец произносит он.
– Назовите же, назовите вашу сумму!
Где-то глубоко за глазами капитана быстро, как костяшки счетов, щелкают мысли.
– То есть вы от своего намерения не отступитесь?
– Ни за что!
– В таком случае – тысяча. Тысяча – и вы никогда впредь не станете уговаривать меня пойти в плавание.
Мистер Хэнкок протягивает руку, и капитан Джонс стискивает ее: хватка у него твердая, ладонь прохладная и шершавая, как сыромятная кожа. Друзья обмениваются крепким рукопожатием. А потом довольно долго сидят в молчании, глядя на блестящую студеную воду под своими свешенными ногами. Капитан Джонс в очередной раз затягивается трубкой и улыбается.
– Вот на что я поставлю с уверенностью, так это на то, что нынешней зимой на реке опять станет лед. Она течет медленнее обычного. – Он издает смешок. – Помните прошлый раз? Когда мы с вами дотопали по ней пешком до самого Лондонского моста, будто по сухопутной дороге?
– Тогда мы были молоды.
– Столько всего странного и непостижимого на белом свете, – задумчиво говорит капитан. – Русалки там в открытом море, конные повозки, раскатывающие вверх-вниз по вот этой самой реке. – Он трясет головой. – Господи, чего я только не повидал в жизни!
* * *Мы потерянные для мира создания.
Мы носимся в море, стремительные и верткие, как мелкие рыбешки.
Люди на берегу порой мельком видят наши лица в волнах или вдруг смутно различают наши тела, скользящие под водой и исчезающие в глубине, и тогда настойчиво утверждают: Да! Там не животная тварь, но подлинное человеческое подобие! Ошибки быть не может: не зверь неразумный, не крупная рыба, не кусок льда, не спутанный комок канатов, не обломок кораблекрушения. Это существо позвало меня, говорят они, и помахало мне рукой, прежде чем скрыться в холодной пучине, погрузиться в бекрайнюю бездну, для нас невообразимую.
Наше дыхание зримо в мерном колебании океана черной ночью, качающего на плавных волнах своих яркие блестки лунного света. Мы искусительницы и подстрекательницы, белоснежная пена, что расхлестывается вширь и взмывает ввысь на гребнях волн: мы набегаем на прибрежные скалы и бесследно растворяемся в прибойных бурунах. Мы – протяжное соленое шипение отлива. Галька шуршит и оползает под нами, камни переворачиваются. Мы – летучий запах, ползучий рост и буйное цветение сиреневых водорослей. Мы скользкие, гладкие, отполированные морем. Мы хватаем и тянем, тянем, тянем все сильное и твердое. От нашего ласкового, бесконечно долгого прикосновения дерево размягчается, острые углы сглаживаются, самые надежные замки ржавеют.
<p>Глава 8</p>Ноябрь 1785
