И молниеносным, почти неуловимым для глаза рубящим движением выбросил вперед руку, намереваясь попасть в ключицу. Но Феликс успел отшатнуться, отведя удар локтем.
— Даже так? — удивился маркиз. — Отлично!
И удары посыпались градом — руками, ногами, справа, слева, — Феликс едва успевал уворачиваться, защищаться и то вскоре почувствовал себя тараканом, угодившим меж шестеренок часового механизма. Оступившись, упал, ломая высокие перья папоротника.
— Реакция хорошая, — отметил Винченце, кажется, ничуть не утомившись и даже не сбив дыхание. — Но школа ужасная, скажу больше, никакая.
Он выхватил противника из зарослей и почти за шиворот вытолкал за деревья, из перелеска на луг.
— Эй, ну что ты, как барышня! — воскликнул Винченце, поманив к себе, приглашая к нападению. — Вас в дозоре совсем ничему не учат, что ли? Как же вы границы свои охраняете?
— В каком дозоре? — выдохнул Феликс, рванувшись вперед, чтоб наградить наконец наглого упыря ответным ударом — которого тот, впрочем, легко избежал.
— Э-э, синьор, вы, гляжу, совсем и не в курсе дела, — произнес Винченце.
Шаг назад, пропустил мимо, будто танцуя, поймал втесные объятия. Обхватив шею, крепко зажав локтем, развернул к себе спиной. Не обращая внимания на попытки вырваться, рванул ворот, так что пуговицы брызнули в траву. Никакого клейма на груди противника не оказалось.
— Что ж я, ошибся? — пробормотал Винченце, чуть ослабив хватку. — Прошу прощения, синьор, видимо, я обознался. Ладно, живи пока, а там посмотрим…
Феликс ощутил короткий тычок. Будто горячие искры пробежали по телу, ноги подогнулись, в глазах разлилась темнота. Больше он ничего не помнил.
Очнулся на дне колодца. Из далекого квадрата наверху лился яркий утренний свет. Над головой на ржавой цепи висело ведро с пробитым дном, покачивалось.
Он не стал звать на помощь. Рискуя сорваться, оборвать ненадежную цепь, крошащуюся в руках рыжим песком, Феликс полез вверх, карабкаясь по закаменевшему, черному от древнего ила срубу. Хоть в голове гудел целый полковой оркестр.
А б холодной кладовой
Завелося привидение.
По ночам он, гад такой.
Жрет соленья и варенья.
Чтоб как-то скоротать послеобеденное время и дать отдых ногам, Винченце устроился в уединенном местечке сада, на широкой скамейке под тенистым кленом, закинув эти самые гудящие конечности на бортик мраморной вазы, торчащей из клумбы незабудок и маргариток. От скуки прихватил с собой из душной библиотеки томик Гете, собираясь в тиши и прохладе поразмыслить часик-другой над сложной судьбой средневекового алхимика. Корешок с позеленевшим, некогда золоченым вензелем покрывала толстым слоем пыль, а страницы где не разрезаны, где вовсе слиплись. Похоже, в доме барона фон Бреннхольпа не в обычае читать по-немецки.
Заложив первую страницу пальцем, Винченце, закинув голову и прищурив глаза, любовался игрой солнечных зайчиков в кленовой кроне, множеством оттенков мозаики, складывающейся из трепещущих, просвечивающих резных листьев…
Листва зашуршала, пышные ветви сирени и черемухи раздвинулись, перед клумбой появился сын кухарки — тот самый, что прислуживал на вчерашнем приеме. Ныне он был уж не при параде, но в руках снова держал поднос — с кружкой и тарелочкой, накрытой салфеткой, из-под которой виднелись румяные пирожки.
— Зачем кусты ломать? — не меняя позы, лениво спросил Винченце. — Дорожки же есть, чем не нравится?
— Так напрямик быстрее, — замялся парень, — Вон, остыть не успел… Мамка вам велела отнести — только из печки вынула. До чая, говорит, еще долго…
— С крольчатиной? — потянув носом, поморщился Винченце. Парень кивнул, в очередной раз подивившись чуткости иноземца. — Терпеть не люблю. А там что, квас?
— Не, морс. Клюквенный. — И шагнул с подносом вперед, от порывистости едва все не выплеснув на голову маркизу.
Тот проворно отодвинулся и отстранил ладонью угрожающе нависший перед ним поднос подальше от себя. Однако кружку взял, отхлебнул.
— Фу, кислый. Отравить меня хотеть?.. Ах да, кстати! Постой-ка, дорогой мой, dal momento che sei qui. Dica un po', per favore[30], как ты вчера выполнить мой просьба?
— Ну как? Как вы велели, господин синьор, так все и сделал.
— Конкретней, amicone.
— Чего? — не понял парень.
Винченце вздохнул, поставил кружку на подлокотник скамьи:
— Порошок весь высыпал?
— Так точно, весь, что был.
— Куда высыпал?
— Везде понемножку! — и принялся перечислять, загибая пальцы на свободной руке: — В подливку, в суп, в соус, в компот…
— В пунш, — поправил Винченце.
— И туда тоже, — махнул парень.
— Никто не заметил?
— Не-а! — гордо заявил тот.
— А что гости?
— Да что они — все умяли за милую душу! А потом давай танцевать да в фанты играть. Аж фонари в саду побили. Еле угомонились. Давно такого веселья не было…
— Флакон куда выкинул?
— Господин синьор, а можно, я эту скляночку себе оставлю? На память, больно симпатишная.
— Хорошо, только вымой хорошенько, — кивнул Винченце, задумчиво потягивая морс.
