— Мне не трудно. Пойдем ко мне…
И они все втроем отправились в комнату к Эли, захватив книгу про русалочку.
Мириэль очень хотелось узнать, что же этот датчанин Андерсен написал про Ариэль и Эрика.
Она надеялась, что Дорис не примется искать ее в ближайшее время. Сегодня утром у Дорис состоялся очередной малоприятный разговор с миссис Сноуфилд — темой разговора опять было поведение Дорис на балу, когда она танцевала весь вечер с Томасом Уорнером вместо того, чтобы очаровывать русского князя… Миссис Сноуфилд никак не могла пережить всего произошедшего. К тому же она настаивала на увольнении Мириэль, чего Дорис ни в коем случае не хотела, ведь с Мириэль она могла беседовать о Томасе Уорнере, без страха, что Мириэль ее выдаст! Словом, разговор произошел трудный, и — как и все подобные разговоры — закончился бурными слезами и раскаянием Дорис. Миссис Сноуфилд была доброй и милосердной матерью: она в очередной раз простила непокорную дочь, предупредив, однако, что это «в последний раз». И теперь у Дорис была мигрень: бедная девушка лежала с компрессом на голове в своей тщательно затемненной спаленке и мучительно страдала от каждого доносившегося до нее звука. В такие моменты ей никто не был нужен. Даже Мириэль.
Мириэль, Эли и Уолти удобно устроились прямо на полу, на ковре. Эли выдал своему молчаливому приятелю пачку твердой бумаги для рисования и цветные карандаши.
— Вот. Нарисуй мне пока лошадь.
А сам раскрыл книгу…
«В открытом море вода синяя, как лепестки красивейших васильков, и прозрачная, как тончайшее стекло. Но зато и глубоко же там! Так глубоко, что никакие якори не достанут до дна, и на него пришлось бы поставить немало колоколен одну на другую, чтобы верхняя высунулась из воды. На дне морском живут русалки.»
Мириэль слушала, подперев ладонью щечку.
Этот датчанин действительно верно все описал, словно бы сам побывал в море… И как красиво! Мириэль и не думала раньше, что всю подводную красоту можно так ловко описать с помощью человеческих слов. Но сама история ее немного разочаровала. Русалочку автор называл не «Ариэль», а просто «русалочка». Принца — не «принц Эрик», а просто «принц». И принц этот оказался вовсе не наивный храбрец, околдованный злою ведьмой, а глупый и бессердечный. Как он мог предпочесть прекрасной русалочке какую-то земную принцессу? Мириэль была возмущена! И, как только Эли захлопнул книжку, Мириэль, позабыв обо всей своей конспирации, заявила:
— Все было совсем не так! Это неправильная история! Этот конец несправедливый!
И она рассказала мальчикам про Эрика и Ариэль — все, как было. Эли и Уолти смотрели на нее сияющими глазами — а она говорила, говорила, говорила! Не замечая тихого, непрерывного шуршания карандаша о бумагу — Уолти что-то рисовал. И только потом, когда она закончила свой рассказ, и слушатели, мечтательно вздохнув, вернулись из мечты в реальность, Эли увидел, что Уолти изрисовал всю ту пачку бумаги, которую он ему дал!
— Ух ты! — восхитился Эли. — И это все лошади?
— Нет… Нет, это… Это… Я тебе нарисую лошадь, дай только еще бумаги! А это… Это я случайно… Я задумался и нарисовал не то, что ты хотел, — смущенно прошептал Уолти, пытаясь прикрыть руками свои рисунки.
Но Эли был настоящий Сноуфилд! Оттолкнув приятеля, он сгреб на колени его творения и принялся их перебирать. Мириэль заглянула ему через плечо… Ох, чего только не было на этих рисунках! Тут были русалочки в венках из ярких цветов. И морской король Тритон с длинной бородой и с трезубцем. И ужасная ведьма — полуженщина-полуосьминог. И танцующий на камешке краб. И хоровод рыб, держащихся за плавники друг друга, как за руки. И лошади, на седлах у которых плясали ушастые мыши. И еще более ушастые слоны, парящие в облаках или кружащиеся в вальсе.
— Знаешь, Уолт, это даже лучше, чем просто лошадь! — серьезно заявил Эли. — Я могу оставить себе что-нибудь из этого?
— Бери все, раз тебе нравится. Я еще нарисую, — солнечно улыбнулся Уолти и добавил смущенно:
— Как ты думаешь, я смогу стать настоящим художником?
— Конечно! Ты уже теперь художник.
— А мне кажется, нет… Мне вовсе не нравится, как у меня все это выходит. Я бы хотел лучше уметь, я бы хотел передать движение… Понимаешь, передать в рисунке — движение! — вдохновенно воскликнул Уолти. — И как-нибудь потом, когда я стану взрослым, когда я стану настоящим художником, я хотел бы нарисовать историю русалочки! Настоящую историю Эрика и Ариэль! Она гораздо лучше, чем та, которая у Андерсена, потому что хорошо кончается, а я так люблю, чтобы истории хорошо кончались!
— Я тоже люблю, чтобы истории хорошо кончались, — признался Эли. — Но только я не очень понимаю, как это — нарисовать историю? Историю можно рассказать…
— Мне кажется, можно и нарисовать. Я пока не знаю, как. Но, когда я вырасту…
Уолти запнулся и поднял на Мириэль расширившиеся, лихорадочно блестящие глаза:
