— Послушай, Тхом, что я тебе спою.
Кой пропел и, довольный, рассмеялся. Но из густого спелого риса тут же зазвенела ответная песня Тхом:
Смех прокатился по всей цепочке.
— Ну что, получил? — закричал восхищенный Дыть. — Так тебе и надо!
Солнце поднималось, заливая поля горячими лучами. Люди обливались потом. Он струился по лицу, по плечам, рукам, но жатва продолжалась, никто не уходил, и по-прежнему ступали босые ноги по земле, с шелестом ложились стебли, срезанные серпом. А жнецы все ближе подходили к реке, оставляя за собой покрытую длинными рядами сжатого риса полосу. По ней уже прыгал чей-то щенок, обнюхивая свежескошенные стебли.
Мам продолжал работать сосредоточенно, не поднимая головы. Он легко орудовал серпом, и под хруст колосьев постепенно таяли недавние обида и злость, на душе вновь становилось спокойно и радостно. Он с усмешкой слушал шутки, сыпавшиеся вокруг.
С самого утра люди работали не разгибая спины, и теперь все уже чувствовали усталость. Солнце поднялось высоко, все сильнее горели плечи, песни смолкли, разговоры прекратились. Над полем слышались лишь мерный хруст колосьев да тяжелое дыхание жнецов. Было решено сделать побольше с утра, чтобы в полдень и во второй половине дня, когда солнце печет особенно немилосердно, было полегче. А колосья все падали и падали, устилая землю сплошными рядами... Но вот дядюшка Тео шумно вздохнул, медленно разогнул спину и вытер потное лицо.
— Фу-у! Всю спину разломило старику!
Кой тоже распрямился, снял нон, смахнул пот со лба.
— И не только тебе, старику, я тоже едва держусь на ногах.
Оба рассмеялись и пошли отдохнуть на межу. Перестал работать и Мам, он обернулся и поглядел на сжатое поле, устланное желтыми рядами сжатых стеблей. На дороге несколько человек вязали снопы, складывали их в корзины и на коромыслах несли к хозяйке во двор.
— Мам, — крикнул Кой, — иди попей воды!
Мам подошел, уселся рядом и, взяв из рук приятеля бамбуковую флягу, стал пить жадно, не отрываясь от ее пахучего края. От утреннего раздражения не осталось и следа.
Знойные лучи слепят Маму глаза. От густых испарений становится душно. Солнце жжет спину даже сквозь рубашку. Все тело омыто едким потом. Перед глазами колышется мутно-красная пелена. Горит во рту, пересыхает в горле, по лицу непрерывно стекают крупные капли соленого пота, пот щиплет глаза. От усталости и жары ломит спину, плечи. Временами Маму кажется, что от этой работы он теряет сознание. Руки сами собой еще повторяют привычные движения, но в глазах плывут и плывут, застилая все, яркие круги. Шшик... Шшик... Легко и быстро снуют серпы. Люди наклонились к земле, в глазах рябит от колосьев. Шшик... Шшик... Рука захватывает горсть стеблей, колосья вздрагивают. Шшик... Жнецы идут и идут, склонившись к земле. Время от времени то один, то другой распрямится, нарушая ровную линию согнутых спин, сверкнет на солнце нон, опишет полукруг золотой снопик и ляжет ровнехонько в ряд с другими. И снова склоняется жнец... А солнце печет немилосердно. Но вот налетел случайный порыв ветерка, и людей обдает жаром, словно из печи. Мама мучит жажда. Он идет к меже, хватает бамбуковую флягу и осушает ее всю, до дна. Вода отдает свежим бамбуком и кажется удивительно вкусной. Потом он возвращается и с прежним азартом продолжает работу, будто и нет изнуряющей жары. Неожиданно спина ощущает странную прохладу. Запрокинув голову, Мам видит, как над головой плывет стайка туч. Это они на какое-то мгновение защитили его от раскаленных лучей безжалостного солнца. От голода у Мама вдруг засосало под ложечкой.