Но в конце концов и эта история постепенно забылась. Жизнь маленьких людей на берегах Лыонга продолжала идти своей проторенной тропкой. В полях созрел рис. Днем из бездонной голубизны неба на землю падали раскаленные лучи. Сочные, зеленые стебли золотились, подсыхали, передавая свои соки выше, в колосья, которые лениво покачивались, тяжело нагибаясь к земле. Река совсем обмелела, обнажив покрытые сухим, раскаленным песком берега. Вода в ней стала какого-то желтовато-бурого цвета, и текла она теперь медленно, устало среди бескрайних, до самого горизонта, полей созревшего риса.
С каждым днем на поля выходило все больше жнецов. И вот наконец настала горячая пора жатвы. Все, кто остался в деревне, высыпали на уборку. Среди желтого моря колосьев пестрели бесчисленные светлые пятна широкополых шляп. По дорогам оживленно сновали вереницы носильщиков. Красные, разомлевшие от жары, шли они быстрой, пружинистой походкой, с коромыслами, на которых, покачиваясь, висели корзины, наполненные снопами. В воздухе стоял свежий запах скошенных колосьев. Села словно ожили. Ведь последние месяцы люди питались только рисовой похлебкой и бататом. А у многих не было и этого, и они кое-как перебивались несозревшими бананами и просто съедобной травой. От недоедания лица заострялись, глаза мутнели, губы делались мертвенно-бледными. Ну, а сейчас, когда и на завтрак и на обед был молодой ароматный рис, все посвежели, окрепли, работали весело и быстро. Над полями звенел смех и гомон, звучали песни.
Тетушке Муй хватило дня, чтобы с помощью Мама убрать и обмолотить урожай со своих двух сао, а потом и она и Мам пошли наниматься на работу и теперь целыми днями пропадали в полях. Даже Хюе оставляла в эти дни братишку одного и уходила собирать на дорогах упавшие колоски. Возвращалась она затемно. Тетушке Муй предстояло отработать пятнадцать дней у сборщика налогов Сыока в уплату долга, который она взяла под новый урожай, чтобы свести концы с концами и дотянуть последние месяцы. Ну а Мам шел обычно искать свою артель. Пока не начались полевые работы, в артели было всего четыре-пять человек. Они ловили вместе рыбу, креветок, улов продавали, барыш честно делили поровну. А когда приходила пора жатвы, к ним присоединялось еще человек шесть-семь молодых ребят, умелых жнецов, они всей артелью шли наниматься. Артельным старостой был у них дядюшка Тео, человек серьезный, бывалый, он хорошо знал окрестные уезды. Работать на полях артелью было удобней, да и сообща легче отстоять свои права, если бы, например, хозяин вздумал снизить договорную цену. Работали они иногда аккордно — так было выгодней. И хозяева — пусть то был даже сам староста — вынуждены были считаться с такой артелью и обращались с ними более уважительно. Но кончалась жатва, и артель распадалась.
В этом году артель лишилась трех человек. Их забрали в солдаты для отправки в Европу. К счастью, Коя, близкого приятеля Мама, пока, кажется, не тронули. Так же как и Мам, Кой во время жатвы работал по найму на полях, но, будучи большим мастером по части рыбной ловли и ловли креветок, он чуть ли не круглый год пропадал на реке или на озерах. Сильный и ловкий, Кой был похож на выдру, глаза его смотрели на всех насмешливо, даже дерзко. Мать Коя умерла, когда тот был еще совсем маленьким, и ему уже с малых лет пришлось самому содержать старого пьяницу отца, с которым он жил на отшибе, в лачуге на берегу реки.
Когда Кой узнал, что в их селе ребят забирают в солдаты, он тут же бросился искать Мама. Но, увидев, что тот дома, успокоился.
— А я решил, что тебя тоже забрили.
Мам не понял.
— Разве ты не знаешь, — пояснил Кой, — новобранца сначала, как бонзу, обреют, а потом разденут донага — и к доктору. Осмотрят зубы, послушают грудь, пощупают живот. И даже пониже заглядывают... Со смеху подохнешь! Точно жеребцов выбирают.
Мам рассмеялся.
— Ты, брат, смотри не зевай, — продолжал Кой. — А то не в этот, так в другой раз попадешь! А меня — дудки! Даже если поймают и посадят на пароход, я все равно прыгну в море и удеру. Это точно!
Кой сказал Маму, что в этот сезон будет работать в артели у предводительницы села Шоан. Дочка этой предводительницы — смех один — влюбилась в него, Коя, без памяти. Тут как-то встретила его на рынке, так он от нее насилу отвязался. Все глазки строит, будто артистка. Помани он ее пальцем — побежит за ним без оглядки. И Кой с достоинством заключил:
— Но на что она мне, эта гордячка! Смотрит на всех свысока, будто лучше ее и нет никого на свете!
Мам улыбнулся:
— Не вздумай только с ней шуры-муры завести, Куэ тебе шею свернет.
Кой добродушно рассмеялся. Куэ действительно нравилась ему. Да и она, кажется, тоже была к нему неравнодушна. Однако до сих пор никто из них не решался первым сказать друг другу об этом.
В тот день предстояло убрать у Шоан пять с лишним мау в низине, далеко от деревни. Артельщики отправились на участок еще затемно. Когда стали подходить к сторожке возле дамбы, они услышали чьи-то всхлипывания.
— Кто это?..
Мам остановился, прислушался. Кунг, шедший впереди, тоже остановился: