В голосе старика звучало недовольство.
— Ты куда это? Нечего тебе лезть в государственные дела!
У Тхао в груди кипели гнев и раздражение, но, как всегда робея перед свекром, она молча повернула к дому.
Воплей тетушки Диеу уже не было слышно, наверное, она отправилась с детьми к Дому общины. Тхао осторожно положила спящую дочку на кровать, опустила москитник и стала в волнении ходить по дому. Как там сейчас ее Хой? Не случилось ли с ним чего? Ей стало казаться, что с ним произошло тоже что-то страшное, что у нее отнимут мужа, что, несмотря на все усилия, ей не удастся его уберечь. Тхао не находила себе места и наконец, не выдержав этой пытки, незаметно выскользнула из дому и отправилась к Дому общины.
Во дворе Дома общины шумела толпа. Десятка два парней, только что пригнанных сюда, стояли у парадного входа. Они все еще не могли прийти в себя, не понимая, что произошло и какая участь их ожидает. Большинство ничего не успело с собой взять : нон на голове да коричневая грубая рубашка на теле — вот и все, с чем они пришли. Несколько парней, видно, из более состоятельных семей: на ногах у них были деревянные сандалии, на голове — пробковые шлемы. И одеждой они отличались от других: в белых рубашках и черных шелковых брюках. Они стояли в окружении своих многочисленных родственников — родителей, жен, братьев, сестер. Все о чем-то возбужденно переговаривались, женщины плакали. Народу с каждой минутой становилось все больше. Люди стояли в несколько рядов, плотным кольцом окружив новобранцев. Одни пришли просто посмотреть, другие старались пробиться к юношам, чтобы дать им последний наказ. Все это только усиливало беспорядок. На земляном возвышении перед Домом общины стояли староста, сборщик налогов, начальник сельской стражи, а рядом с ними, повязанные голубыми кушаками, — солдаты из уездного гарнизона и несколько местных стражников. Тут тоже было шумно, все кричали разом, стараясь перекрыть шум толпы.
— А этим что надо? Где стража? Гоните всех отсюда в шею! — кричал в сторону провожающих староста Тон.
Замелькали дубинки, посыпались удары... Толпа бросилась врассыпную, ее оттеснили за ворота. Только близкие новобранцев не двигались с места.
— Вы что разорались? — завопил староста. — А ну, замолчите, иначе сейчас же велю всех разогнать!
Тхао стояла в толпе, стараясь заглянуть во двор. А там уже началась перекличка.
— Нгуен Ван Ат...
— Я!
— Ле Динь Тао... Где Ле Динь Тао? Что же ты, скотина, не отвечаешь? Буй Суан Бинь...
— Я!
В толпе говорили:
— Это не в солдаты берут, а в рабочие батальоны...
— Все равно, разве можно так? Что же они с ними, как с бандитами...
— А ты попробуй по-другому, так никто и не пойдет, все разбегутся.
— Смотри-ка, и грамотных стали брать. Вон у Куанга сына тоже забрали.
— Даже со школьным аттестатом и то берут. Сержантами, говорят, сделают и переводчиками.
— Откуда ты знаешь?
— Только что сборщик налогов в лавке у Шень рассказывал.
Во дворе продолжалась перекличка.
— Чан Ван Тан!
Это сын тетушки Диеу. Тхао вытягивала шею, стараясь отыскать его в толпе.
Наконец из ворот вышли стражники, расчищая дорогу дубинками. Люди отхлынули. Затем появился староста с зонтом в руках. Новобранцы в окружении солдат шли за ним по трое в ряд. Шли как на каторгу. Прощай, семья, прощай, родное село... Слышался громкий плач родных да грубая брань и угрозы стражников.
Тхао старалась отыскать в толпе Тана. Он шел почти последним, держа в руке узелок с одеждой. Видно, тетушка Диеу все-таки успела сунуть ему в руки этот узелок. Другой рукой он придерживал зачем-то свой старенький нон. Лицо у него было какое-то бессмысленное, окаменевшее, точно его душа уже распростилась с телом. Тетушка Диеу плелась за сыном по обочине дороги. Время от времени Тан оборачивался и лицо его болезненно морщилось.
— Не нужно, мама, иди домой... — упрашивал он ее.
У выхода из села толпа провожающих постепенно начала редеть, но несколько женщин, обессилевших от горя и слез, тащились за колонной, стараясь еще хоть раз взглянуть на своих близких, подальше проводить их в этот, может быть последний, путь.
Тхао остановилась на дороге и, забыв сейчас обо всем, смотрела вслед уходящим.
— Пойдем, — услышала она голос Дон. — Нам ведь нужно закончить с рисом. А то не успеем.
Тхао послушно повернула назад. У обеих женщин в глазах стояли слезы. От радостного настроения, которое бывает обычно у крестьян в первый день жатвы, не осталось и следа.
Прошло недели полторы, пока жители села Гань смогли наконец успокоиться. Пользуясь случаем, сельские чиновники под тем или иным предлогом заходили в зажиточные семьи и, угрожая новым набором, старались выжать из них что возможно в свой карман. Вот и к Зяо заглянул староста Тон, чтобы «поговорить по душам». Он был настроен благожелательно и растолковал Зяо, что, хотя Донг и получит аттестат об окончании средней школы, по теперешним законам он все равно подлежит службе в армии в качестве сержанта-переводчика.
Пришлось привести немало красноречивых доводов, подкрепленных взяткой, чтобы староста оставил их в покое.