Но рядом с дельцами всех мастей и оттенков, рядом с прожигателями жизни здесь жил трудовой люд, положение которого становилось с каждым днем все более невыносимым. По улицам бродили толпы безработных, готовых взяться за любую работу. В пригородах строились лагеря для рабочих батальонов, ожидающих отправки во Францию, и для чернорабочих, согнанных на принудительные работы. Лагеря были обнесены колючей проволокой и сторожевыми вышками. К проволочным заграждениям лепились дешевые харчевни, чайные, лавчонки. По ночам сюда стекались уличные проститутки. Однако, когда наступал конец дневной смены, Хайфон становился неузнаваемым. Отовсюду: с причалов порта, с бензоскладов, с цементного завода, из кварталов Ха-ли, с шелковой фабрики, с вокзала — в предвечерних сумерках неслись фабричные и заводские гудки. Сливаясь друг с другом, густые и тонкие, слабые и мощные, далекие и близкие, они точно лились с неба, заполняя все вокруг вибрирующим гулом. И серые людские потоки затопляли улицы, на которых уже начинали зажигаться фонари. Целый час не смолкал на улице стук деревянных подошв, шарканье туфель, шлепанье деревянных сандалий и босых ног. Шли носильщики угля в черных шароварах и пропотевших коричневых рубашках, в нонах, с черными косынками на шеях. Рабочие механических мастерских в потертых кепках шли, засунув руки в карманы грязных залатанных брюк. Шли бледные машинистки и продавщицы — служащие французских фирм. Лоточницы возвращались в пригородные поселки, неся на коромыслах свой товар. Разноцветные огни реклам и фонарей скользили по усталым, потемневшим лицам. Из дверей магазинов и открытых окон французских вилл праздная публика с невольной робостью смотрела на серую людскую реку. В этот час Хайфон явно принадлежал не им. Он принадлежал людям в черных шароварах, засаленных куртках, пропотевших рубахах.
Кхак старался попасть в Хайфон именно в этот час — так легче затеряться в толпе. К тому же в этом людском потоке он испытывал какой-то особый, необъяснимый прилив сил.
Как только паром пристал к причалу, Кхак вышел на берег, с трудом протиснувшись сквозь толпу рыночных торговцев, возвращавшихся из города. На пароме вместе с Кхаком ехал слепой уличный певец. Уж не тот ли, что повстречался ему несколько месяцев назад? Как быстро промелькнули эти месяцы! Кхак вспомнил вечер, когда он впервые вступил на набережную незнакомого города, таившего столько угроз.
Теперь-то он знал Хайфон! Немало улиц и закоулков он исколесил. Теперь в этом городе Кхака окружают сплоченные ряды борцов, целая армия, пусть пока небольшая, но она растет с каждым днем, с каждым часом.
Кхак зашагал в толпе рабочих мимо огромных сияющих витрин, где красовались шелка и бархат, мимо сверкающих огнями реклам. Мимо них проносились блестящие машины, проходили нарядные женщины, дефелировали полицейские. В окнах шумных ресторанов они видели сытые, самодовольные лица, ноздри щекотал запах жареного мяса и пряностей. Губы Кхака тронула насмешливая улыбка. Погодите, придет день, когда в эти рестораны войдут рабочие, снимут свои кепки и по-хозяйски рассядутся за столиками.
Кхак пришел в парк за полчаса до назначенного срока. Это был парк в типично «колониальном» стиле: всевозможные виды пальм, рощицы стройного бамбука и густые заросли тростника. Трава специально не подстригалась и разрослась, доходя до колен. Нескольких электрических фонарей было недостаточно для такого парка, и поэтому в извилистых аллеях царил полумрак. Едва Кхак свернул на одну из тропинок, как от темного куста отделилась фигурка девушки в белом платье и двинулась ему навстречу. Она была совсем еще юной, груди едва обозначились под платьем, но ярко накрашенные губы выдавали ее ремесло. «Пойдем, пройдемся», — тихо сказала она. Кхак ускорил шаг, но шепот преследовал его: «Слушай, всего два хао, пойдем!» Кхак пошел еще быстрее. Пройдя несколько метров, он обернулся. Белое платье снова скрылось в кустах. Кхаку было горько и стыдно.
Проституция в Хайфоне росла неудержимо. Как только темнело, во всех парках, скверах, переулках появлялись женщины в белых платьях, которые как привидения преследовали проходящих мужчин. Чтобы не умереть с голоду, эти несчастные продавали свое тело за несколько хао, иногда даже за несколько су. Проклятье!..
Кхак зашел за куст и встал так, чтобы видеть площадку с каменными скамьями в центре парка.
Через некоторое время, ведя велосипед, на дорожке показался Конг. Кхак не торопился выходить на свет, желая убедиться, что Конг не привел никого за собой. Конг прислонил велосипед к дереву и опустился на скамью. Взглянув на часы, он закурил. Кхак продолжал стоять в тени. Докурив сигарету, Конг огляделся и зажег вторую. Время от времени мимо него проходили люди, но ни один не обратил на него внимания. Какая-то девица остановилась недалеко от скамейки, потом прошлась разок-другой и подошла к Конгу. Они о чем-то поговорили, Конг предложил ей сигарету, она закурила и пошла дальше. Наконец, убедившись, что вокруг ничего подозрительного нет, Кхак подошел к Конгу.