Конечно, у России есть и собственный опыт подобного радикального изменения «культурного кода» большинства. Она пережила его дважды - и при Грозном царе, впервые отменившем в 1581 году Юрьев день и начавшем тем самым эру закрепощения крестьян, привыкших к свободе, и при Ленине, дотла разрушившем почти уже европейскую Россию. В обоих случаях то был, однако, опыт подавления свободы, деевропе- изации страны. Молодым прагматикам, сегодняшним «отщепенцам», которые, если верить свидетельству докладчиков Изборского клуба, идут на смену последнему советскому поколению, понадобятся прямо противоположные методы просвещения масс.
Готовы ли к этому сегодняшние «представители властных структур», даже если их повестка дня включает, как мы видели, «отказ от мессианской геополитики» и «превращение России в нормальное государство»? Помогут им в этом русские европейцы? Или станут сводить старые счеты? Я не знаю ответов на эти вопросы. Знаю лишь, что прошлым великим революциям и просвещение масс, и «примирение элит» удалось. Не сразу, но удалось. В Англии, например, первый компромисс 1660-го развалился и сработал лишь второй - в 1688 году. Во Франции, как всегда, затянулось «примирение» много дольше - до самого 1870-го.
Так или иначе, что останется после всех этих перипетий от революции 1991 в сухом остатке, если, повторяю, верна моя гипотеза? Единство Европы, вот что останется. Европейская Россия останется. В любом случае времена настанут интересные. Времена борьбы, а не застоя и уныния, свободы, а не «патриотической истерии». Времена реального преобразования страны. И потому ответ на вопрос, вынесенный в заголовок, очевиден. Достаточно поменять в нем имя: был ли, в самом деле, Кромвель фатален для Англии? Бонапарт для Франции?
Заключение
Я понимаю, что такое Введение может показаться неуместным для третьей книги «Русской идеи», трактующей последнее десятилетие XX века, когда Ельцин и либералы отступали на всех фронтах и события неумолимо вели к откату в царство несвободы. Именно об этом нам ведь и предстоит говорить в книге подробно. И все же хотелось мне, чтобы и в этой картине наступающего мрака читатель мог, так сказать, заглянуть за горизонт, увидеть перспективу и свет в конце тоннеля, в который устремилась в те годы Россия. Так оправдываю я для себя это вступительное эссе. Тем более уместно это сейчас, в эпоху заключительного, похоже, кризиса протектората, когда уныние и страх становятся практически всеобщими.
, - 23 - «
Глава 2
ДРАМА СТАНИСЛАВА ШАТАЛИНА
Ч
то не задалась русская революция 1991 года, стадо очевидно еще до гою, как она началась. Даже лучшие начинания предреволюционной поры, Перестройки, когда страна вдруг опя гь задышала свободно после десятилетий советского удушья, даже самые добрые намерения обернулись, в конечним счете, во вред будущей революции. С самого майского Съезда 1989-го все пошло наперекосяк. И поскольку, если верить опыту истории России, суждена ей еще одна освободительная революция. подобная той. четвертьвековой давности, полезно, я думаю, иметь в виду эти старые ошибки.
Во избежание разночтений, однако, нужны, наверное, четкие определения: что, собственно, имею я в виду под революцией, и чем отличается она от Перестройки. Цель ведь у них. в конце концов, была одна и та же: та, о которой мечтали еше два столетия назад Сперанский и Чаадаев: сделать Россию нормальной европейской страной, столь же европейской, как, скажем,
Первый съезд ,-иродных депутатов РСФГР
поп имперс кая Франция или послевоенная Германия. Ни в малейшей степени не означало это отнять у России ее национальную специфику, «перекодировать» ее, как пугают публику национал-патриоты. Германия, как была, так и осталась непохожей на Францию, хотя обе они европейские. И Россия, с гав европейской, не похожа будет, конечно, ни на ту, ни на дру1ую. Единственная национальная традиция, которой она лишилась бы, это традиция ПРОИЗВОЛА ВЛАСТИ. Ее-то, эту традицию произвола, и отстаиваю^ отчаянно национал-патриоты. Дорога она им почему-то. А мь" все не д< >гадываемся спросить их, почему
Но если цель у Перестройки и у революции оыла одна, то в чем же, спросит читатель, разница. В том, что нельзя перепрыгнуть пропасть в лва прыжка. Смысл Перестройки был в том, ч гобы подготовить революционный «прыжок».
Означало это в первую очередь: дать людям вздохнуть свободно. Но также и демонтировать инфраструктуру «холодной войны», избавиты я от внешнего, восточноевропейского пояса империи, разрушить однопартийную диктатуру, провести радикальную реформу экономики, открыь тем самым дорогу иностранным инвестициям, выйти, одним словом, из советского изоляционизма. Большего Перестройка дать не могла. А чтобы стать нормальной европейской страной нужно было нечто большее.
С. С 1 Уаталин
