На майском Съезде такое требование звучало фантазией. Ни собы гия развивались стремительно, прилавки магазинов пустели еще стремительней, инфляция набирала темп (анекдот toj о времени: «Не знаешь, как лучше измерять дензнаки - в километрах или в тоннах»?), демократическая оппозиция крепла, и. представьте себе, не прошло и года, как она своего добилась: на мартовском Третьем съезде 1990 года Карфаген таки был разрушен, 6 статья-отменена.
КПСС, конечно, продолжала существовать, и способность «аппарата» саботировать Перестройку была по-прежнему велика, в перв> ю очередь потому, чго сам инициатор Перестройки не только оставался в рядах развенчанною «аппарата* но и был его лидером, Генсеком. Но, конечно, об однопартийной диктатуре речи больше не было. Победа демократов? Бесспорно. Но какая-то двусмысленная, согласитесь, победа. Тем более что повели они за собой большинство под лозунгом АНТИДЕМОКРАТИЧЕСКИМ,
А Д. Сатаров
под ленинским популистским лозунгом «Вся власть Советам!».
Никто не сомневается, что выдвинул этот лозунг в 1917 году Ленин именно для того, чтобы
Да, для Перестройки лозунг «Вся власть Советам!» был в самый раз: без него немыслимо было развенчание «аппарата». Другое дело ПОСЛЕ революции, после того, как Россия «отвязалась», наконец, от империи и должна была, по идее, приступить к созданию правового государства. В этой новой реальности перестроечный лозунг был на руку только реваншистам. Тем более что число «перебежчиков» из демократического лагеря в реваншистский увеличивалось не по дням, а по часам. Разочарование в реформах нарастало. И главным убежищем реваншистов становились именно Советы. Одним словом, менять лозунг следовало немедленно.
Вспомним, что только между апрелем и октябрем 1917 Ленин менял этот самый лозунг несколько раз. Но Ленин был гением революционной тактики. Увы, среди демократов 1991 года не нашлось своего гения. И старый лозунг остался в силе и после революции, до самого 1993-го, когда его двусмысленность неожиданно аукнулась трагедией. Именно он ЛЕГИТИМИЗИРОВАЛ вооруженный мятеж хасбулатовского Верховного Совета, и впрямь вообразившего себя ВЛАСТЬЮ, единой и неделимой, и принявшегося
Это лишь один и„ примеров исключительного невезения революции 1991 года. Почти сразу же после ее начала ей пришлось иметь дело со своей Вандеей. Причем располагалась ее Вандея, в отличие от Великой французской революции 1789 года, не где-то на окраине страны, а пиямо в центре п олицы. И естественно, руководство мятежом тотчас перехватили реваншистские контрреволюционные силы самого худшего, черносотенного пошиба - от Баркашова до Макашова.
Избежать гражданской войны удалось. Но стигма в национальном сознании осталась: при самом своем рождении революция оказалась омрачена стрельбой по «парламенту», который ни минуты не считал себя парламентом («вся власть Советам!»), и «парламентариям», возомнившим себя правительством. Второй, еще более важный, пример невезучести революции как раз и связан с вынесенной е заголовок драмой
А. П Баркашов А М. Макашов
Станислава Шаталина, одного из благороднейших и, увы, невоспетых героев Перестройки.
Несколько слов о Шаталине
Пишу я о нем не только потому, что мы были близки в те неправдоподобно далекие времена, когда мне еще и в голову не приходило, что я когда-нибудь окажусь в Америке, а он, изысканный, насколько возможно это было в СССР, интеллектуал, делал академическую карьеру. Разница между нами объяснялась, по сути, профессией. Я был гуманитарий, историк, а он - блестящий математик-экономист. Мне в брежневские времена светила лишь дорога в самиздат, ему - в Академию наук (математики-экономисты были тогда в цене). Я закончил ко времени нашего знакомства свою «Историю политической оппозиции в России» (обреченную, конечно, быть напечатанной лишь на «Эрике»), а он был на пороге избрания в членкоры РАН.
