— Замуж, замуж эвтим летом я её отдала, дура! — Уткнувшись в свой передник, Василиса вновь залилась слезами и даже села на лавку, где стоял саквояж гостя.
— Что же вы плачете-то, радоваться надо, — проговорил Алексей чужим голосом, словно в его душе оборвалась какая-то последняя надежда.
— Как же не плакать? Она… всё твой красный шарфик к лицу подносила. Достанет из сундука в своей комнате — думает, что не вижу — и носом туда, как котёнок. Понюхает, поцелует и опять спрячет. Я как-то достала без иё, понюхала, а он и вправду пахнет. Вишь, ты вот забыл шарфик тогда, а ей — память про вас. Он и щас тут лежит у меня. Можешь забрать.
— Зачем? У меня другой теперь.
— Ну, тада пущай останётся, — легко согласилась Василиса. И пояснила: — Марья и теперь, када поругатса со своим, приходит ко мне, и сразу в сундук… Не надо, поди, лишать иё эвтой радости, а? Больша у ей нету ничево.
— Она — что же, не счастлива? — вырвалось у Алексея почти с радостью.
— А, — Василиса махнула отёкшей рукой, — како уж тут щастье!.. Может, помнишь Гришку-то Еремеева? Да хотя нет, где жа тебе… Это уж после вас он из армии воротилси — сын нашего бугалтера. Непутёвой такой, не самостоятельной. И сразу, как объявилси, Машку-то мою и узрел. На 10 лет старша! А вот положил на иё глаз, и всё тут.
Не хотела я ево, видит Бог, не хотела! И жаден: за деньги на борону сядет. Да Марья тут сама всё рассудила. Болела я, не переставая. Ноги отекать стали и руки — што тебе тумбы нальются! Дела у нас и так шли худо, а тут ишшо корова на беду нашу издохла — бок ей друга корова рогом пропорола до самых кишков. Вот Машка, видно, и порешила одним махом всю нашу беду поправить. Уговорила меня, дуру, будто с охотой идёт. Эх, дак ведь на свою глупость жалобы не подашь!
— Что же он её — в город увёз? — спросил Алексей убито.
— Да не, тута живут, у ево отца. 5-я изба с краю, та, што под железой стоит, может, обратил? Хороша изба, и живут богато. Однако всякий дом — хозяином хорош. А Гришка-то — не в колхозе, не-е! Прохлаждатса ишшо после армии, бездельник огорчающий. Отдыхнуть, грит, надо. А чё там отдыхнуть!.. Знаю я, чай, куда вознамерилси: в город норовит. Доку`менты все — при ём. Увезёт он мою зорюшку, там уж и заступиться будет некому! — рассказывала Василиса всё, как на духу, сморкаясь и всхлипывая. — Мужик он с норовом, крутой. Да и то: чует ведь, што не по сердцу ей, што не по себе сосну повалил, вот и боится, кабы не убёгла. Она — штой-то и не тяжелеет от ево. Токо не понимает он: куды ж тут ей?.. И рада бы — я ить вижу — да некуды. Кому теперь така нужна? Вот и портит себе лицо расстройством.
Новости в деревнях долго не залёживаются. Не успела Василиса всего пересказать Русанову, как влетела в избу Машенька с тихим радостным светом в глазах. Увидала Алексея, бросилась было к нему, да остановилась на полдороге. Не то оробела, не то отвыкла — Алексей не понял. И тогда заплакала, как мать.
— Да ты что же это, Машенька! — Алексей подошёл к ней и обнял, ощущая в себе внутреннюю непонятную дрожь. — Ну, здравствуй же!
И тогда, мгновенно почувствовав его отношение к себе, она поцеловала его в губы, смутилась тут же и прижалась к его груди пылающей, горячей щекой. Василиса тоже увидела, какая бурная радость захлестнула её дочь. Но Машенька тут же вырвалась, и — опрометью из избы. Алексей успел только крикнуть ей:
— Куда же ты, Маша?..
— Вернётся, — сказала Василиса. — Реветь побёгла. — И с тревогой добавила: — Ты про иё замужество много не спрашивай, не надоть расстравливать.
И вправду, Маша плакала. Алексей видел в окно, как она уткнулась лицом в бревенчатую стену и вздрагивала. Василиса вышла к ней, и он услыхал её глухой, простуженный голос:
— Ну, будет, будет тебе! Иди в избу-то, чего уж теперь…
Маша вернулась, но, к удивлению Алексея, не зарёванная, а будто даже счастливая, какая-то просветлённая. За ней, медленно переступая тяжёлыми, отекающими ногами, прошла в горницу и Василиса. И только тогда он по-настоящему увидел, как она изменилась за это время и не по возрасту постарела.
Изменилась и Машенька, но непонятно было — к лучшему или нет? Вроде бы женственнее стала, в чём-то плавнее и желаннее, и вместе с тем что-то и утратила от былого. Не стало прежней милой ясности в глазах, хотя лицо по-прежнему было свежим и красивым. И косы отрезала.
Он взглянул на акварельный портрет на стене — приняла потом Василиса! — и понял, в чём Машенька была лучше. Она была счастливее тогда; Ракитин всё-таки способный художник, увидел не только черты, и душу. Сердце у Алексея заныло, а тут ещё случай вышел. Достал он из саквояжа свой подарок Машеньке — красивые туфли-лодочки, а они ей не подошли: малы оказались. Сколько было перед тем радости, жарких и, казалось, любящих взглядов, и вдруг лицом в подушку, и опять слёзы, на этот раз уже по-настоящему горькие и неутешные.
Василисе он подарил большой цветастый платок, какие любят носить в деревнях, и, кажется, угодил — довольна, рада была Василиса подарку. А всё же спросила сурово:
