— Здравствуй, зятёк. Вроде уж, как видались севодни. — Василиса поджала губы.
— А оно не помешает, — серьёзно заметил зять Василисе и именинно уселся за столом тоже. На жену свою, на Машеньку, почему-то и не взглянул.
Алексей, разглядывая простоватое курносое лицо Машенькиного мужа, невесело думал: "Так вот он, какой, Гришка Еремеев! Человек как человек, ни плох, ни хорош — тысячи таких Гришек везде. А нам вот с Василисой почему-то не нравится…"
Разговор за столом перешёл на деревенские новости, но как-то быстро прогорел и остановился совсем. Погасшая Машенька катала хлебный шарик на клеенке, ни на кого не смотрела. Гришка, парень лицом, как репа, белый, невесёлый и с рыжинкой, угрюмо молчал после выпитой водки. А если и спрашивал что, то с напускной крестьянской суровостью, степенно и важно, будто лютое колхозное дело решал. Алексей почувствовал, что хозяин во всём тут Гришка, и что не любят его здесь, чуть ли не в открытую, особенно Василиса.
Машенька поднялась. Прошла к двери, за которой скулил пёс, и, отворив её, ласково произнесла:
— Входи, Барбоска, не бойся. Входи, милый!
Впустив собаку, она вернулась на своё место и вновь принялась за катание шарика. Гришка же, чтобы казаться умным, щурил левый глаз и смотрел на Алексея, наливавшего в рюмки, с подчеркнутым вниманием. Собака же его глядела по-другому — тёмными виноватыми глазками. Потом легла на брюхо, положила мордочку на передние лапы и, бросая оттуда косые взгляды на хозяина, тихо поскуливала. Он это заметил, бросил ей крохотный кусочек колбаски — словно от себя оторвал. Пёс проглотил этот дразнящий запах и, прощённый, и от этого совсем уж счастливый, лизнул было Гришкину руку, заюлил перед ним на полу, но получил вдруг не больно, но оскорбительно по башке, пригнул её к самым доскам и уполз скорее подальше — к печке. Всем стало неловко, и Гришка, чтобы выйти из положения, начал спрашивать у Василисы, поедет ли она к его двоюродному брату на свадьбу в соседнее с Лужками село — в Липки, что на другом берегу Оки. Ехать, выяснила Василиса, ещё не скоро, спросила Алексея:
— Родители-то у тебя, где живут?
— Далеко, — ответил он охотно, — в Киргизии. — И посмотрел на Машеньку. Глаза их на секунду встретились, Машенька зарделась, опустила голову. А он подумал, что её муж в армии был на сверхсрочной, сержантом, но почему-то уволился. Что Гришка старше его лет на 5–6, и что сейчас он что-то усёк, понял.
Словно в подтверждение догадки Алексея, Гришка поднялся из-за стола и, вытирая ладонями рот, распорядился:
— Ну, нам пора, однако. — Видя, что жена не встаёт, добавил, опаляя взором: — Ты, Марья, тово… долго тут не рассиживай: затеяла стирку, так надо её кончать. — Кивнул в сторону гостя: — Им — что? Уедут и забудут. А про тебя бабы — мусолить зачнут.
Он повернул к Алексею своё зардевшееся, почему-то опухшее, лицо и с холодной враждебностью попрощался:
— Спасибо за водочку! Бывайте…
— Посидели бы, — предложил Алексей из вежливости, — у меня ещё есть…
— Не. Бывайте! — твёрдо проговорил Григорий, глядя на Русанова ненавидящими глазами. — Делов ишшо много, однако. — Возле порога он натиснул на себя фуражку, позвал собаку: — Ну, Барбос Хитрованыч, пошли!
Василиса угрюмо заметила:
— Чать не хитрей тебя, чево собаку корить ни за што!..
Алексей уловил в напряжённой спине уходящего страх — Гришка чего-то боялся. А Василиса снова не выдержала:
— Каких жа эвто делов? Вот эвтих, што ль?.. — Она кивнула на бутылки, стоявшие на столе. — Знаю я эвти дела… — Но Гришки в доме уже не было. Тогда Василиса добавила ещё злее: — Дурак, препятствующий всему! Лезет в волки, а хвост — собачий.
— Не надо, маманя, — тихо попросила Машенька, не поднимая головы и продолжая катать хлебный шарик. Потом поднялась и подошла к Алексею — вроде бы тоже попрощаться. Он встал.
— Седой-то, седо-ой!.. — прошептала она, касаясь его висков пальцами. И, не стесняясь матери, обвила Алексея руками за шею и трижды поцеловала в губы. — Спасибо тебе!
— За что, Машенька? — растерянно спросил Алексей.
— За поступки, — серьёзно сказала она, и тоже пошла. Надевая возле двери платок и пальтишко, бормотала: — Рисовать, да слова говорить — все обучились. Вон и Гришка: "Люблю, люблю!" А из чего это видно? — Машенька всхлипнула и опрометью выскочила из избы.
— Господи! — вырвался у Василисы стон. — Дак она же ведь — тебя… А я-то, старая дура… Всё перепутала. — И завыла в голос, плача о чём-то своём, не обращая внимания на гостя, надрываясь в горе. Алексей отошёл от неё к саквояжу, достал вторую бутылку водки и набулькал себе с полстакана ещё. Но выпить помешала Василиса, подошедшая сзади: — А вот эвтого, Лексей, не делай! Горю эвтим не поможешь, што уж теперь… Да и молодой ты ишшо, найдёшь себе девку! А вот мне теперь с Марьей — беда. Она душой-то — в отца вся.
— А что — отец?
— На крайность может пойти.
